Может, стоит взобраться на борт ночью, когда они заснут? Плавать он умел хорошо, но вот подняться на палубу – это совсем другое дело. Они не дураки, чтобы оставить плот на воде и предоставить ему такую возможность. А как насчет ватерштага? До нижнего конца дотянуться можно, а потом, перебирая руками, уцепиться за бушприт. Но шансов проделать все это, не перебудив всех, мало: во всяком случае, следует подождать до полуночи.

До него донесся хохот, а потом и звуки музыки. На “Драконе” включили радио. Ингрем лег на песок, разглядывая в небе слабые очертания созвездий и прислушиваясь к шумному веселью. На миг он представил себе, как оно перерастает в столь же шумную ссору, но с раздражением отбросил от себя эту мысль. Какое ему до этого дело. Его размышления прервало шлепанье весел по воде. Ингрем услышал, как плот проскрипел по песку и остановился. При свете звезд капитан различил силуэт худощавого человека. Это мог быть только Руис. Он выбрался на берег и вытащил за собой плот.

Латиноамериканец что-то держал в руке.

– Я здесь, – спокойно сказал Ингрем.

– Не вздумай подходить ко мне сзади, амиго.

– Не буду, – ответил капитан и щелкнул зажигалкой. – Что, вечеринка показалась тебе чересчур веселой?

Руис вошел в круг света, его мрачное оливковое лицо было таким же невозмутимым, как всегда.

– Я тут привез кое-что для спанья, – сказал он, бросив на песок одеяло и подушку. – К утру здесь становится прохладно.

– Премного благодарен. Садись, поговорим. Сигары куришь?

– Спасибо, у меня есть сигареты. Карлос вытащил одну и закурил, присев на корточки с привычной предосторожностью профессионала на таком расстоянии от собеседника, чтобы до него нельзя было дотянуться. Над водой разносилась дробь кубинских барабанов и треск маракасов.

– Слишком шумят, – неохотно признался латиноамериканец, как будто считал, что должен что-то сказать о вечеринке; но не желая делиться информацией. Так, если парочка сейчас танцует, скандал все еще впереди. Впрочем, что это меняет? – подумал Ингрем.

– Слушай, что за парень этот Моррисон?

– Он тверд, как кремень, и себе на уме.

– Ты давно его знаешь?

– Встречались то здесь, то там, еще со времен войны. Мы были вместе в Новой Гвинее, а потом нас отправили с отрядом наемников на Филиппины. О партизанской жизни он книгу мог бы написать.

– Испанский он выучил именно там?

– Да, но не во время войны. Он родился на Филиппинах, его отец владел копями. У этого малого способности к языкам, знает тагальский, немецкий и еще пару никому не нужных индейских наречий. А еще он может говорить, как битник. Кстати, а ты где научился испанскому?

– В Мексике, Пуэрто-Рико. Но у меня не такое хорошее произношение, как у него.

– Это точно, – подтвердил Руис.

– А ты сам откуда?

– И оттуда, и отсюда. В школу ходил в Штатах.

– Американский подданный?

– Да, со времени войны.

Карлос замолчал. Ингрем ждал. Не для того ведь этот парень притащился на остров, чтобы обменяться биографическими данными. Наверное, он просто сбежал с вечеринки из-за присущей испанцам неприязни к пьянству, но, возможно, дело не только в этом.

– Слушай, Куба отсюда далеко? – спросил Руис.

– В сотне миль или немного меньше, а что?

– Просто спросил. А как ты думаешь, можно ли добраться до нее на плоту?

– Если на нем будет несколько человек?

– Нет, один.

– Очень мало шансов, даже в одиночку, уж больно плот мал.