Ну сами понимаете…

Попробуйте описать синий.

Не упоминая того, что он синий.

Видите?

Народу на улице в это время ночи было немного, но кое-кто имелся — они растянулись по всей длине Коламбус: барные туристы, запоздалые едоки, только-только все доевшие, студентики по пути к стрип-клубам на Бродвее, публика из «Клуба Комедии Кобба» дальше по дороге — ошалевшая от хохота и до того пропитавшаяся его ритмом, что они и друг друга считали уморительными, и все, на что падал взор. Все живые и крепкие, на всех ореолы здоровой розовой жизни, за всеми тянутся хвосты тепла, парфюма, сигаретного дыма и газов, которые долго приходилось сдерживать. Свидетели.

Китайские парни не были ни в малейшей степени безобидны, но Джоди не думала, что они кинутся на нее нападать. Жаль. Один — тот, что с пистолетом, — крикнул ей вслед что-то по-кантонски, грязное и оскорбительное, по тону ясно. Джоди развернулась, не сбавив шаг, улыбнулась так, как это обычно делают на красных ковровых дорожках, и сказала:

— Эй, нанокраник, ебись в рот!

В ответ последовало много беснования и суеты: тот, кто поумнее — от него волнами шел страх, — придержал своего друга Нанокраника, тем самым спасая ему жизнь. «Да она из легавых наверняка или просто ебанутая. Что-то тут не так». Все толпились вокруг своей навороченной «Хонды», сопя огромными клубами тестостерона и фрустрации. Джоди усмехнулась и свернула в переулок — срезать путь подальше от скопления людей.

— Моя ночь, — прошептала она. — Только моя.

В пустом переулке она теперь видела только одну фигуру — впереди по тротуару шаркал какой-то старик. Его ореол жизни походил на перегоревшую лампочку: старика окружала темно-серая кайма. Он шел, ссутулившись, упорно, словно знал, что если остановится, больше уже не сдвинется с места. Судя по тому, что видела Джоди, он мог и вообще больше не шевельнуться. На нем были пальто и шляпа, мешковатые вельветовые штаны в широкий рубчик, которые на ходу шуршали, как грызуны на гнездованье. С Залива подуло ветерком, на Джоди пахнуло резкой вонью отказывающих внутренних органов, затхлого курева, отчаяния, глубинной загнившей болезни — и воодушевление оставило ее.

Она легко скользнула в новую личину, которую ей заготовила ночь — так ключ входит в замок.

Джоди постаралась шагать как можно громче, чтобы старик услышал, и он помедлил, когда она с ним поравнялась. Он по-прежнему семенил, хоть и почти на месте, словно мотор его работал вхолостую. Медленно полуобернулся к Джоди.

— Здрасьте, — сказала она.

Старик улыбнулся.

— Ох, ну и милая же вы девушка. Проводите меня?

— Конечно.

Вместе они прошли несколько шагов, потом старик сказал:

— А я, знаете, умираю.

— Да, я так и подумала, — сказала Джоди.

— Просто хожу вот. Думаю и хожу. В основном — хожу.

— В такую ночь приятно ходить.

— Прохладно, только мне не холодно. У меня полный карман обезболивающего. Хотите?

— Нет, мне не надо. Спасибо.

— Мне уже больше не о чем думать.

— Самое время.

— Вот бы еще хорошенькую девушку поцеловать разок перед концом. По-моему, мне больше ничего и не нужно.

— Как вас зовут?

— Джеймс. Джеймс О'Мэлли.

— Джеймс. Меня зовут Джоди. Очень приятно с вами познакомиться. — Она остановилась и протянула ему руку.

— Что вы, это мне приятно, уверяю вас. — И Джеймс как мог поклонился.

Она взяла его лицо в ладони и придержала, чтобы не упал, а затем поцеловала в губы, мягко и долго.