— Все равно, сама знаешь, что обманываешь. И не знаешь, что скажу я.

— А что ты можешь сказать? Мужчина вполне еще ничего, в самом деле, не шучу, минутку даже любовалась тобой, когда ты прибежал во двор, мужчина, три недели прохлаждавшийся в доме отдыха, мужчина, хоть однажды бросивший на меня взгляд, а, признайся! Может, скажешь, что нет? Один раз точно было. Или не было? Скажешь, мне только показалось? Могло быть и не один раз, просто ты стесняешься, я знаю. И что, ни с того ни с сего откажешься? Когда мы с тобой одни, свободны, никто нам не мешает, даже знакомых вокруг никого, только цветы. Посмотри, сколько цветов! Посмотри, там, вдали, какое море величественное! Подними голову, посмотри, как шумят, волнуются сосны! И еще выше, на небо посмотри — какая синева, какая глубина! Дружочек! Ты что, не из плоти и крови?

— Ты с ума сошла или… издеваешься надо мной, — произнес он почти сердито.

— Я? Ей-богу, нет. Может, сам над собой издеваешься или… слишком уж зажат, не знаю.

— Ты все еще самого важного не сказала, — не отступал он. — Что бы ты ни говорила, а главного не сказала. Может, не знаешь? Или притворяешься?

— Знаю, ну и что, если знаю. Настоящий мужчина — тот, кто может всегда, даже когда не может, и испытывает наслаждение оттого, что может, вот что я тебе скажу как добрый друг.

Он вскочил со стула, обхватил ее за плечи, слегка встряхнул и снова спросил:

— Ты в своем уме или нет?

Она была ниже его, потому запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза, и, продолжая игру, отступила:

— Успокойся. Теперь успокойся! Ладно? Я ведь тебя еще не тащу в постель, теперь только утро, до ночи еще далеко, правда?

И оба они рассмеялись.

— Скоро пора завтракать, — напомнила она.

— Я приму душ и приду.

— Я тоже. Сколько кругов ты сделал? Один? А я три. Твой столик занят?

— Я один, можешь подсесть.

— Договорились.

И Рута ушла.

А он вернулся к клумбе с настурциями, опустился на колени, обнял куст, вдыхал пьянящий аромат, наполнялся и упивался им и, закрыв глаза, повторял сам себе:

— Чувствую запах настурции, чувствую запах настурции, чувствую…

Через полчаса оба они, только что из-под душа, благоухающие, сидели за утренним столом, только они, никем не потревоженные, смотрели друг на друга и время от времени прыскали смехом.

Может, он и в самом деле в первый раз увидел, что Рута — очень привлекательная женщина, а может, только уговорил себя, что заметил это впервые.

* * *

В тот же день, в среду, за сто километров, на другом конце скоростного шоссе, зазвонил телефон.

Ева подняла трубку:

— Адам, это ты? — спросила она.

— Нет, — отозвался знакомый голос, — это Алекс.

— …

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— А почему не отзываешься?

— Отзываюсь.

— Ты-меня-еще-любишь? — пропел коварно кошачьим голосом.

— Брысь!

— От-ве-чай!

— Как всегда. Чего хочешь?

— Я не про всегда говорю. Я про сегодня. Любишь ли… любишь ли меня, меня, меня, Алекса?

— Перестань веселиться, ладно?

— Ладно. Перестал. Рута на три дня уехала.

— Я знаю.

— И я свободен.

— Прекрасно.

— Не слышу восторга в твоем голосе.

— Потому что ты уже начал распускать перья.