– Всего около шестисот человек, – доложил сержант.

Эстевес вздохнул.

– Хай! Таких потерь мы не выдержим. Не можем позволить даже соотношение один к десяти. Город слишком разбросан: чтобы удерживать его, нам нужно не меньше четырех тысяч человек. Гарсону следовало бы собрать всех в северной части. И японцы это знают. Если число наших бойцов станет ниже критического уровня, они быстро проделают бреши в нашей защите. А что если из фермерских поселков явятся другие самураи? Мы не можем сражаться с ними и одновременно удерживать в повиновении горожан.

Кто‑то рядом со мной заговорил, не включая микрофон шлема. Голос показался мне знакомым.

– Не понимаю. Почему они не сдаются? Можно было подумать, что после такого количества жертв они затаятся и будут выжидать, пока мы не уйдем.

Рядом другой человек печально откликнулся:

– Они все спятили. Знаете, у них, когда два патруля встречаются в пустыне, командиры снимают с себя все снаряжение и дерутся на мечах, чтобы утвердить свое право на выполнение задания. Победитель продолжает его выполнять, а проигравшие возвращаются домой. Друг мне рассказывал, что по вечерам тут прокручивали записи этих схваток и показывали их в вечерних новостях. Их воины стали невероятно быстры и грациозны, как танцоры. Они называют это «прекрасным стилем» войны. Вот какие они сумасшедшие. Думают, что война – прекрасна.

– Нет, они не поэтому отказываются сдаваться, – предположил я. Хотел понять и потому ухватился за соломинку. – Дело в президенте Мотоки. Если бы Гарсон не убил Мотоки, все вышло бы хорошо. Они оставили бы нас в покое. Я видел их лица, когда они смотрели на убийство. Они спятили, когда Гарсон убил президента. Не знаю, почему.

Вмешался Завала.

– Потому что на этой планете у всех долг чести перед Мотоки: у тебя, у меня, у них. Он наш наниматель. Долг слуги перед хозяином. И теперь единственная возможность отплатить этот долг – убить Гарсона и всех нас.

Я знал, что его догадка верна. Он дал ответ, который я не смог сформулировать. Завала с его культурным сдвигом.

– Ты веришь, что у нас теперь тоже долг чести? – спросил я.

Шлем Завалы повернулся ко мне.

– Не знаю. Если бы знал точно, убил бы Гарсона и всех остальных, чтобы отплатить этот долг.

– Я думаю, Гарсон считал, что убивает только политического соперника, – сказал я, надеясь успокоить Завалу. – У меня есть друг в разведке. Он практически признал это. Теперь там разрабатывается версия, которая сможет убедить японцев. Это был несчастный случай.

– Никакой случайности, – возразил Перфекто. – Гарсон знает своих врагов.

– В Гватемале был некогда генерал, который сказал, что все войны происходят случайно, – заметила Абрайра. – Он говорил, что люди не созданы для войны, что у них территориализм проявляется как у стадных животных – схватки должны быть только ритуальными поединками.

– Как овцы или быки, когда они сталкиваются головами? – Мигель рассмеялся.

– Вот именно, – подтвердила Абрайра. – На протяжении всей истории человечества сражения становились церемониалом: в древней Греции схватывались два бойца, а армии смотрели. В Африке победителя в войне выявляли с помощью соревнования по метанию копья. Это человеческий эквивалент тех самых сталкивающихся лбов. Кто‑то побеждает, и никто не ранен. Похоже, японцы, с их «прекрасным стилем войны», вернулись к такому методу. Вместо того чтобы всем сражаться насмерть, выставляют борцов с каждой стороны.

Однако этот гватемальский генерал не пользовался историческими свидетельствами, чтобы обосновать свое мнение.