— Удачлив ты, Стрешнев, и дело понимаешь, — похвалил его Фонарёв. — Если бы не твоя строптивость да упрямство, мог бы по сей день в бригадирах ходить.

— Нет уж, Егорыч, не ужиться нам вместе, — ответил Прохор. — По-разному мы землю понимаем.

И он по-прежнему оставался таким же беспокойным, неугомонным, часто шумел на собраниях, то и дело одолевал Фонарёва новыми замыслами — хорошо бы раскорчевать запущенные земли, перепахать луга, удобрить их да засеять травами.

Но председатель мало считался с Прохором, отмахивался от его предложений, напоминал ему, что он заядлый травопольщик и упрямец.

— И что ты всё с председателем цапаешься! — останавливали Прохора его приятели. — Разве ж он наш голос будет слушать!

— Нет, вы погодите, — не унимался Прохор. — Жив-здоров буду, я своё докажу. Мы на этой земле пуд сели съели. Нас со счётов не скинешь. Мы ведь тоже голос имеем.

Глава 5

Ветер крепчал, посвистывал, с шорохом волочил сухой снег, переметая узкую тропинку у палисадников. Подняв воротник, Федя шёл по улице к Канавиным. Вот показалась их изба. Она была причудливо пёстрая, словно рубаха в заплатках. Нижние венцы из свежих смоляных брёвен, простенки тоже новые, а верхние брёвна старые, щелястые, потемневшие от времени. Одна половина кровли покрыта дранкой, другая лохматится бурой соломой. Крыльцо недоделано, вокруг избы в беспорядке свалены брёвна, доски, кирпич, смёрзшийся песок. В сенях при свете лампы Парамон тесал топором сучковатое бревно.

— Всё ещё латаешь? — спросил Федя, вспоминая, как Парамон с матерью почти всё лето перестраивали старую избу: они добывали где могли строительный материал, нанимали пришлых плотников, но больше делали своими руками.

— Да нет, заканчиваем уже, — буркнул Парамон.

Федя кинул взгляд в угол сеней, где навалом лежали какие-то обрезки сучьев и корневищ.

— Как твои поделки поживают?

Парамон пожал плечами:

— Не до них сейчас!

Федя нагнулся и принялся рыться в куче сучков.

Верно, немало людей прошло мимо этих причудливо изогнутых природой кусков дерева, ничего в них не различая. Но вот на них посмотрел человек с задатками художника, взял их в руки и обрадовался, потому что увидел в нелепых сучьях и корневищах такое, чего не смогли увидеть другие. В одном — напряжённую, в могучих складках шею и задранную вверх морду ревущего быка, в другом — косматую голову лесного чудовища, в третьем — точёную фигуру красавца лося, застывшую в стремительном прыжке. Парамону пришлось лишь кое-где тронуть куски дерева ножом, стамеской, чтобы сделать их ещё выразительнее.

— А здо́рово! — ахнул Федя, вертя в руках Парамоновы поделки. — Чудище-то какое! Прямо леший. И борода, и глазища. А бык-то какой свирепый… Ловко же у тебя получается… Тебе бы поучиться этому делу…

— Да когда мне?..

— Да, Парамон… — помявшись, заговорил Федя, — ты с матерью, Семёном и Димкой суперфосфат со станции возил?

— Чего это ты вспомнил? Это когда было-то? Осенью…

— А куда вы его сваливали?

— Куда начальство приказало, туда и сваливали.

— В овраг, значит, под ёлки?

— А ты откуда знаешь?

Федя рассказал о залежах суперфосфата в Епишкином овраге.

— Подумаешь, удивил!.. — хмыкнул Парамон. — Мало ли чего у нас в колхозе бывает!..

— Так надо кого следует на чистую воду вывести.

— Тю, скаженный, — удивился Парамон.