О том, что им придется переехать отсюда, если что-нибудь произойдет, Мередит боялась даже думать. Сэмми этого не перенесет. Девочка обожала Голиафа и буквально боготворила шерифа, который, в свою очередь, каждый вечер подогревал в ней это чувство. Сколько бы у Хита ни оказалось работы, он находил время для игры. Сэмми гарцевала по дому на его плечах. Или он подбрасывал девочку в воздух, а рядом кружил и лаял Голиаф. Наблюдая за этой троицей со стороны, Мередит ловила себя на мысли, что вот такой и должна быть настоящая семья. И случайностью рождения от Дэна она украдена у Сэмми.

Благодаря вниманию Хита дочь расцвела. С каждым днем перемены становились вес заметнее и быстрее шло выздоровление, которого не могли добиться ни врачи, ни ее мать.

Сэмми не только чаще смеялась, что само по себе уже было чудом. Она стала озорной и иногда даже не слушалась Мередит, хотя еще месяц назад на это не осмелилась бы. В отличие от многих матерей Мередит радовалась, когда дочь совершала проступок, каким бы он ни казался серьезным. Недавно девочка была лишь тенью ребенка и постоянно дрожала, как бы не сделать что-нибудь не так.

Вечером, после того как сняли на руке шов, Мередит подумала, уж не слишком ли разозорничалась ее дочь. Она сидела на грядках и пыталась привести землю в божеский вид, чтобы не упустить время посадок. Врач велел поберечь руку, и от непривычной нагрузки она заболела. Мередит сделала перерыв и представила, как будут выглядеть грядки через месяц — ровные ряды овощей.

Весенний вечер для работы выдался отличный. Из окна шел запах варившейся на медленном огне красной фасоли, и Мередит подумала, что надо пойти ее помешать, но сначала обойти двор. Хит закончил менять пол на кухне, завтра приступит к крыльцу подсобки, и Мередит хотела посмотреть, не осталось ли дощечек для ремонта сарая.

Но тут она услышала, что ее зовет Сэмми. Мередит прикрыла от солнца глаза и крикнула в ответ:

— Я здесь, родная!

Дочь обежала вокруг дома и пожаловалась:

— Ма-а, я не мо-у ды-ать!

Лицо девочки показалось ей странно асимметричным и носик какой-то приплюснутый.

Мередит опустилась перед ней на колени, присмотрелась внимательнее и тревожно переспросила:

— Ты не можешь дышать? У тебя распух нос. — Первой мыслью было, что ее укусил паук. — Ты не играла под крыльцом или в сарае?

— Нет.

— Не ударялась?

Глаза девочки наполнились слезами. Она покачала головой и заплакала.

— Это от фа-оли.

— От чего?

— Фа-оли. Я за-ихнула ее в нос, а она не вы-одит. — Сэмми прижалась к матери. — Ну, знаешь, фа-оли, той, что на у-ин.

Мередит со страхом воскликнула:

— Ты запихнула фасоль в нос? — Утром она уже поймала девочку за этим занятием, но тогда та пыталась засунуть фасоль в ухо. — Зачем ты это сделала?

Сэмми часто-часто заморгала, и по ее щекам заструились слезы размером с фасолины.

— Не знаю! Мамочка, больно. — Она потерла верхнюю губу. — И я не мо-у ды-ать.

Мередит почувствовала, что дочерью вот-вот овладеет настоящая паника, и ободряюще ее обняла.

— Давай не будем волноваться. Сейчас достанем из носа эту противную фасоль, и все будет в порядке.

Но через двадцать минут мать почувствовала, что паника грозит ей самой. Что бы она ни делала, фасолины при помощи пинцета из ноздрей не вылезали, словно пустили там корни, а из-за того, что девочка плакала, они, казалось, разбухали.

Признав поражение, Мередит сняла дочь с кухонного стола и объявила:

— Давай-ка лучше поедем к доктору.

Сэмми заревела еще сильнее.

— Бо-оюсь!

— Не надо, дорогая.