Численность его партии за последние несколько месяцев увеличилась вдвое, а финансовые вклады текли рекой. Кроме вездесущих пенсионеров, с которых можно было выжать только пятак на предвыборную кампанию, ему удалось привлечь в свои ряды нескольких крупных предпринимателей, согласившихся ежемесячно переводить на его счета весьма солидные суммы. Особым трофеем, потешавшим его самолюбие, был генеральный директор совместного немецко-российского банка, едва ли не самый состоятельный человек в регионе. Благодаря его пожертвованиям партийная касса значительно пополнилась, да и сам Павел Несторович сумел нагулять некоторый жирок, открыв валютный счет в Германии.

— Ты все сказал? — хмуро поинтересовался Николай.

Бригадир Николай Радченко сидел почти у самого входа, с торца длинного стола, покрытого темно-зеленым сукном. Его несказанно раздражала байская привычка Павла Несторовича держать гостей не ближе пяти метров от себя. Можно было подумать, что партийный лидер опасается подцепить какую-то смертельную бациллу.

— Ты что?! — изумленно вскинулся на Радченко лидер местных центристов.

С самого начала знакомства Гордеев обращался к Николаю покровительственным тоном, а не так давно вообще перешел на «ты», полагая, что в лице Радченко приобрел верного и безропотного соратника, способного жертвовать свои деньги не только на мифическое обустройство России, но и на конкретное повышение благосостояния самого вождя. В отличие от Павла Несторовича Николай Радченко ранее всегда был деликатен в общении и никогда не переступал той черты, за которой начиналось панибратство.

— Павлуша, ты меня, видно, за фраера держишь, — поднялся Николай со своего места, с шумом отодвинув громоздкий стул. — Ты мне все о деньгах талдычишь, асам никогда не задавал вопроса, откуда же все-таки баксы берутся? Или доллары не пахнут?

Николай уверенно приближался, резко отодвигая с дороги стулья.

— О чем ты?! — В глазах Гордеева появился неподдельный страх.

Николаю приходилось видеть Павла Несторовича надутым, словно мыльный пузырь, и тогда создавалось впечатление, что достаточно к нему притронуться, как он взорвется бесчисленным количеством едких брызг. Бывал Павел Несторович цинично-рассудительным, и тогда его слова напоминали кислоту, способную разъесть крепчайший металл. Но сейчас

Гордеев откровенно трусил, и его лицо по цвету ничем не отличалось от самой обыкновенной штукатурки.

— А то, что денежки ты брал паленые, пернатый ты мой! И достаточно мне будет шепнуть кое-кому кое- что, и твоя долбаная партия вместе с ее лидером лет на пятнадцать заляжет на нары.

— О чем ты, Коля?!

— К твоему сведению, драгоценный ты мой, я не бизнесмен, а бандит. И ты получишь не политическую статью, а самую что ни на есть уголовную. За сотрудничество и пособничество. Тебя устраивает такая перспектива? Ближайшие пять лет твое место будет не в Государственной Думе, а у параши, рядом с лагерными «петухами»!

— Чего ты от меня хочешь?

Гордеев поднялся. Выглядел он подавленно.

Колян ухмыльнулся:

— Расслабься, Павлуша. Позволишь мне так тебя называть?

— Изволь, если это тебе доставляет удовольствие, — поморщился, словно от зубной боли, Гордеев.

Колян сделал вид, что не заметил сарказма Павла Несторовича.

— Для начала давай все-таки присядем. Хочу тебе признаться: надоело мне сидеть в самом конце стола. Мое место здесь, — он уверенно оттеснил Гордеева в сторону, оставив ему местечко по правую руку от себя. — Вот так-то будет справедливее. А ты присаживайся, Павел Несторович, чего застыл верстовым столбом? Сел?.. Вот так-то оно лучше будет. Так вот, хочу тебе сказать: как только я вхожу в этот кабинет, ты должен освобождать мне стул.