Ну а что еще делать? Точных указаний никаких. Уйдешь куда-нибудь подальше, а тут приказ на выдвижение. И что тогда? Я и своим бойцам приказал не разбредаться. Да никто никуда и не собирался. Место было незнакомое, никто нигде еще не ориентировался… Куда идти-то?

И хотя к вечеру явно посвежело, по-прежнему было довольно тепло. В конце — концов я просто наслаждался уходящими солнечными лучами, теплым ветром, простором. Почти похоже на нашу степь. Только наши меловые горы на горизонте, конечно, много ниже, чем здесь. Здесь на них даже снежные шапки видны… Но если на горы не смотреть…

Впрочем, приятные неожиданности начались прямо в этот вечер. Армян притащил новые кассеты с музыкой, и почти весь вечер я просидел с ним в кабине, слушая и «Кино», и «Наутилус», и «Агату Кристи»… Как было здорово! И пусть потрепанная автомагнитола издавала не самый чистый звук, но все-таки это была та музыка, которая мне нравилась. А то под Агишбатоем пришлось почти две недели слушать одно и то же: чеченские песни, какой-то шансон… А от «Черного лебедя на пруду» меня откровенно тошнило. Еще и автомагнитола ее немного «тянула», так что я просто затыкал уши, или уходил куда подальше. Господи, что за текст, что за музыка?! Чувак хочет купить лотерейный билет и выиграть дом! Если шарманщик не обманщик! Ужас!!! Ужас!!!

Нет, все-таки хороший был вечер. И тепло, и музыка. И даже выдали по банке каши из сухпайка. Вот разогреть их было, увы, не на чем. Так как кругом была голая степь, то топливо для костра отсутствовало как таковое. А жечь ящики мы уже не решались. Иначе мины пришлось бы возить прямо в кузове на полу. Я, конечно, либерал, но не до такой же степени!

На следующее утро у нас был смотр. Слава Богу, не строевой, но все равно — приятного было мало. Давненько не видел я подполковника Дьякова, и, честно говоря, еще столько же не видел бы. В строю я стоял прямо за Найдановым, и надеялся, что подполковник меня просто не заметит. Чего я боялся?

Да все очень просто. Достаточно было на меня посмотреть.

Оббитые и истрепанные берцы; грязные, в пятнах штаны из-под бушлата на подтяжках; темно-зеленая теплая майка, (хэбэ у меня просто не было); и отсутствие головного убора. А что я мог сделать? Тогда, в феврале, я выезжал из Темир-Хан-Шуры в зимней шапке, и это казалось мне, да, наверное, и всем, вполне естественным. Но как бы я сейчас в ней выглядел? Как дед Мазай? Нет уж, спасибо! Лучше так — лохматый и с бородой. После того, как мне удалось избавиться от парикмахера — трансвестита, стричь у нас в батарее стало некому.

Блин! Ну не я же виноват, что ни съездить в часть, ни получить форму здесь я не мог! Наверное, если уж так подумать, это даже и не моя забота! Меня формой должно снабжать государство. Тем более — здесь! Здесь я просто не могу сам себя обеспечить, по вполне понятным причинам.

Пока я мысленно сочинял для себя оправдательную речь, Дьяков медленно прошел вдоль строя нашей батареи, скривился, увидев, Найданова, но ничего не сказал, и пошел дальше. Я перевел дух, и резко расслабился.

Дьяков, обойдя строй, вернулся в центр импровизированного плаца, где к нему подошли какие-то незнакомые мне старшие офицеры. Наш подполковник что-то начал им горячо внушать, указывая на наш строй. Я выглянул из-за спины Найданова, и своими глазами окинул строй пехоты. М-да… Если уж мы, катаясь в «шишигах», выглядели не лучшим образом, то пехотинцы вообще напоминали бомжей. Им-то приходилось то внутри БМП, то на броне… Что так грязно, что так… Хрен редьки не слаще!

День мы еще бессмысленно прослонялись по местности, а к вечеру на наш батальон, можно сказать, обрушилась манна небесная.

Во-первых, привезли подарки от гражданского населения. Безо всяких кавычек. Именно подарки, и именно от гражданского населения.