— У нас тут каждую ночь патрулирование, окопы понарыли, — Толя «добавил» мне бодрости.

Швецов, который краем уха слышал наш разговор, счел нужным вмешаться:

— Да, Яковенко и Зариффулин, сегодня можете идти ночевать домой, а с завтрашнего дня — на службу. И не забудьте, теперь у нас казарменное положение.

Это был неприкрытый намек на меня. Я многое могу перенести. Но ночевать я хочу у себя в постели, а не черти где в казарме!.. А так как я живу довольно близко от части, то, (и Шевцов это знал), поздно вечером могу просто потихоньку скрыться у себя на квартире. И тогда хрен меня оттуда вытащишь!

Я улыбнулся Шевцову широкой американской улыбкой, и отправился сдавать автомат в оружейку…

Полина Яковлевна больше всего переживала о том, нет ли у меня вшей. Я снял с себя все белье, почти до трусов, и показал ей. Вшей не было, и она успокоилась. Я вскипятил ведро воды, и обмылся прямо у себя в комнате. По местному телевидению непрерывно освещали только одну тему: Кизляр и Первомайский, Первомайский и Кизляр. Кто-то из журналюг стенал о том, что впервые за многие — многие годы храбрые чеченские парни и бесстрашный дагестанский ОМОН сражались друг против друга.

«Это вбивает клин в нашу многовековую дружбу!» — вещал он.

«Мы с немцами помирились, а вы-то уж тем более помиритесь» — мелькнуло у меня в голове. Но меня гораздо больше интересовали картинки с поля боя. Раз, как мне показалось, в кадре появилось мое орудие, но я не был уверен: камера оператора слишком быстро ушла на другое место. Я все надеялся увидеть нашу позицию снова… Но не судьба. Если и снимали «наш» перекресток, (а как же его не снимать, если там проходили все переговоры?), то с такого ракурса, что не было видно не только нас, но даже орудия Рустама. А аксакалов в папахах я еще вживую насмотрелся.

Спал я без задних ног и очень спокойно. Впервые я мог лечь так, чтобы колени у меня не ныли, как утыканные иголками. Утром я с большим удовольствием заметил, что опухоль заметно спала, боль улеглась, и я чувствовал себя почти замечательно.

Наконец-то удалось нормально, по-человечески, позавтракать, и я отправился на службу, уже более — менее готовый к возможным ударам судьбы.

Однако она пока воздержалась отвешивать мне затрещины. Для начала наша батарея отправилась в парк за оставленным там вчера имуществом. Печальное оно представляло зрелище. Все было покрыто грязью: когда бойцы лезли в кузов, то наступали там своими сапожищами на все подряд, совсем не разбирая дороги. Ну, если телефоны, мотки провода, шанцевый инструмент, брезент и тому подобное хозяйство отмыть было еще можно, то вот наша учебно-материальная база пришла в полную негодность. Все карточки, картонки, дощечки и прочие наглядные пособия были так измазаны, потрепаны, исцарапаны и частично порваны, что их, ей-богу, было гораздо легче выбросить и сделать заново, чем привести в божеский вид.

Вспомнив, сколько труда, и наших с Рустамом денег, пошло на эту работу, я чуть не заплакал. У комбата вид был не лучше. Какого черта мы вообще ее взяли с собой? Она там нам совершенно не пригодилась. Что, Рустам собирался проводить в походе полевые занятия? Мысль, конечно, похвальная, но, как оказалось, на практике трудно осуществимая. Учиться хорошо в тепле и на сытый желудок, а не тогда, когда мечешься в поисках обогрева и жратвы.

Ну, ладно. Снявши голову, по волосам не плачут. Потерь в нашем дивизионе нет, если не считать за таковую исчезнувшего в неизвестном направлении Федю Коломейчука. Крайне неприятно, что пропали штык-ножи. За это действительно нас с Русом могут наказать.