Ксюша вздохнула:

— Ее никто не видит… Сеструха моя, Ленка.

— Семейный бизнес?

— Больная она, не зарабатывает много. А малому надо на памперсы, на еду специальную, на больницу, да на всё, блин…

Эм помотал головой:

— Ничё не понял.

Новый вздох с дивана уколол его в сердце. Ксюша терпеливо начала сначала:

— Наша мамаша померла, когда мне было три месяца. Напилась палёной водки. Ленке десять лет было, она из дома сбежала как раз. А тут её что-то обратно потянуло. Вернулась и нашла меня орущую от голода…

Эм прикрыл глаза. Глупо было думать, что Ксюша росла в благополучной нормальной семье.

— Оказались в учреждениях. Но Ленка меня никогда не бросала, даже сбегала всё время, чтобы меня навестить… А когда вышла из интерната, по совершеннолетию оформила опёку.

— А как же родственники?

— Да кому надо такую обузу! — совсем по-взрослому, рассудительно сказала Ксюша. — А бабе нас не дали, такая же алкашка, как мать была. Ну я не жалею. С Ленкой мне лучше… Но малой у неё родился инвалид. Три года ему, не говорит, не встаёт, вообще ничего не может. Поэтому надо деньги. Ну Ленка зарабатывала, а я малого смотрела. А теперь она болеет…

— Чем болеет?

— Опухоль у неё, — просто ответила Ксюша. — Умирать не хочет, малого ж сразу к дебилам отправят, а меня в интернат! Хочет до моих восемнадцати лет дожить, тогда я над малым опёку оформлю…

Теперь уже вздохнул Эм. Зря он затеял этот разговор. Не знал, и было легче. Теперь он уже не сможет укорить Ксюшу за неправильную жизнь. Она ведет войну против системы, борется за существование с младенчества.

Тьфу ты, с досадой подумал Эм. Впадаем в сентиментальность. Надо заглушить это чувство «доктором Джеком». Что он и сделал. Хватит работать. Все равно он больше не сможет держать карандаш.

Ксюша уже свернулась калачиком под лёгким одеялом и сонным голосом спросила:

— А ты?

— Что я? — не понял Эм, стаскивая джинсы.

— Ну ты рассказывай теперь… Про те рисунки с мертвыми, про песню, про всё…

— Не надо, — попросил он. — Давай спать.

— Так нечестно!

Эм выбрал тёплый плед в стопке чистого белья рядом с диваном и, завернувшись в него, лёг на безопасном расстоянии от Ксюши. Конечно, она права. Так нечестно. Но и рассказать он не может. Не надо ей его дерьма, своего до конца жизни хватит.

— Спи, козявка, — тихо сказал он. — Всё будет хорошо.

— Ты убивал? — так же сонно спросила Ксюша.

— На войне… Спи.

— Ладно, — обиженно ответила девочка, сопя. Эм почему-то улыбнулся, чувствуя, как сами собой закрываются глаза. Надо вернуться в Питер. Хоть на пару недель.

Он проснулся на рассвете. Полежал немного, не открывая глаза, но точно зная, что солнце только-только взошло. Хотел повернуться на бок, но что-то мешало, да и рука совсем затекла. Эм поморщился, разлепляя веки, и замер, кося глазом на светлые волосы, веером укрывающие его шею.

Вот засранка! Небось замерзла ночью. Ксюша спала, голова на его плече, рука на его груди, всем телом прижимаясь к нему. Слава богу, плед не сбился и не обесчестил его. Эм залюбовался ее безмятежным лицом. Надо признаться самому себе — за два дня он успел привязаться к ней, хотя и не хотел этого. Хоть какое-то разнообразие в монотонной жизни артиста…

Эм осторожно пошевелил рукой, пытаясь освободиться и не разбудить Ксюшу. Ценой невероятных усилий и пяти минут времени ему это удалось. Одевшись, он вышел в кухню и привычно взялся за турку.