— Нет же, не бегу. Нужно проверить, как дела обстоят в поместьях. А что до Павла Петровича, так он никого нынче не принимает, — Куракин не хотел признаваться, что Павел Петрович уже как четыре месяца отказывался принимать своего друга, то есть самого князя.

Мало было друзей у наследника, и Куракин условно считался одним из них. Почему лишь «считался»? Все просто. Даже друзьям нельзя постоянно общаться с Павлом, иначе в свете вообще принимать не станут. Это таким, как Аракчеев без разницы. Его и раньше в высшем свете не жаловали, а вот Куракин не мог допустить в отношении себя забвения.

Более тесно же из Куракиных с наследником общался Александр Куракин. После того, как были разгромлены русские масоны, арестован Новиков, в опалу попал и Александр Куракин — личный друг Павла Петровича. Ну а после, не сразу, но начали оттирать от всех дел и других Куракиных, лишившихся единства и возможности взаимопомощи.

— Платоша чинит бесовство? — ухмыльнулся митрополит. — Молодой он, не разумный, но любим государыней.

— Владыко, мне с тобой не с руки обговаривать придворные сюжеты, — отмахнулся Куракин.

Ох, как же он ненавидит «сынка», именно так для себя князь называл выскочку Платона Зубова. Был бы жив Светлейший Потемкин… Вот кто мог бы укоротить молодого, зарвавшегося фаворита Зубова. А так и нет никого, кто мог бы указать на место Платону. Он уже решает кого принимать государыне, а кому и отказывать. Расскажет смешную историю императрице, а та и подписывает любые документы, что подсовывает фаворит.

Платон ненавидит Павла, который пылает той же зловещей страстью к последнему маменькину фавориту. Последнему, потому как уже многие ожидают, что в ближайшее время все изменится. Императрица уже сильно больна, хотя медики и говорят, что не так все плохо.

А еще Алексей Борисович не скажет митрополиту, что причиной бегства князя, кроме прочих, являются долги перед кредиторами. Задолжал Куракин немалые средства, некоторые имения уже и заложены. Оно и не мудрено, с таким эпикурейским образом жизни [эпикурейство — философское течение, главным образом направленное на достижения удовольствия и счастья любым путем]. И пусть ситуация не такая уж и уникальная, многие аристократы в подобном положении, но на фоне отлучения князя от двора, кредиторы заволновались и начали требовать свои деньги.

— Скажи, князь, что ты решил со Сперанским? Оказал ли я тебе услугу? Доволен ли ты? — Гавриил решил сменить тему и, по сути, начать торговлю, где главным товаром оказывался префект Главной семинарии.

— Чего ты, владыко, хочешь за него? — напрямую спросил Куракин.

Митрополит сделал вид, что задумался. На самом деле, он хотел, скорее приручить князя, сделать его зависимым от Сперанского, ну и от него самого, от Гавриила. Священнослужитель прекрасно знал Куракина, понимал, что такой человек, как князь, может работать только там, где работать, собственно, и не нужно. А Сперанский работает и там, где можно и не работать. Князь привыкнет к тому, что ставленник митрополита выполняет за него работу и тогда можно многое спросить с Алексея Борисовича.

Но приходят иные времена. Будь кто придет к власти: или молодой и романтичный Александр, или обозленный на весь мир Павел, все равно будут повороты политики, реформы и новые решения. И тут уже придется работать всем. При этом, если императором станет все же Александр, то Куракину будет жизненно важно показать свою полезность молодому правителю, так как без круга опытных царедворцев Александру Павловичу не получится царствовать. Если князь не будет в этом круге, то он пропал. С долгами нужно расплачиваться [судя по свидетельствам, Куракин имел много долгов, которые выплатил за него Павел Петрович].