|
Но и детям известен этот старый способ тайнописи. Стоит аккуратно и осторожно заштриховать карандашом листок, как буквы станут отчетливо видны. Элизабет взяла карандаш и не спеша, тщательно стала заштриховывать бумагу. Вскоре проступили два первых слова: «Моррис-отель». А потом и вся фраза, написанная наклонными прописными буквами, как обычно пишут иностранцы: «Тридцать девятая улица». Келлер не использовал цифры, чтобы было проще. Значит, вот куда ему было велено уйти: Моррис-отель, западная окраина, Тридцать девятая улица. Элизабет вырвала листок и спрятала его в сумочку. Поддавшись минутному порыву, она хотела отправиться к нему немедленно. Но тут же подавила в себе это желание. Нельзя этого делать. Да, ей очень хотелось найти Келлера, хотелось рассказать о том, что произошло, выплакаться и найти утешение в его объятиях. Но если он работает на Кинга, не стоит пока идти туда. Нельзя ничего предпринимать и даже пытаться предлагать деньги, пока она не узнает, за что именно ему платят. И лучший способ узнать обо всем — это обратиться к источнику замысла. Элизабет допила коньяк и пошла в спальню собирать вещи.
На улице, недалеко от ее дома, уже сидел в машине первый шпик Питера Мэтьюза. Он появился здесь сразу, как только Мэтьюз позвонил ему. Элизабет Камерон пробыла в доме не больше десяти минут, с тех пор как он занял эту позицию, откуда ему была видна входная дверь. По коротковолновому передатчику он получил полное описание. Тем, кто был настроен на эту волну, сообщение могло показаться вызовом по радио такси: «Восточная часть, Пятьдесят девятая улица, Ривервейз, дом 4. Блондинка, рост 173». Чуть позже тем же способом он получил описание и номер ее машины. Часа через два к дому подкатил красный автомобиль с откидывающимся верхом. В четырнадцать десять Элизабет вышла из дома с небольшим чемоданом и уехала. С третьего километра автострады Лонг-Айленда другой агент Мэтьюза сообщил, что Элизабет свернула к Фримонту, резиденции Хантли Камерона.
Даже политические сторонники Хантли не находили оправдания Фримонту. Враги же обрушили на него шквал праведного негодования. Строительная площадка была окружена пикетчиками. Понадобились сотни полицейских для охраны стройки. Хантли Камерона осыпали бранью, оскорбляли, поносили в печати. Фримонт был не просто домом и даже не поместьем в традициях Новой Англии. Это был немецкий замок, перевезенный до последнего камня из Вестфалии. Хантли приобрел его во время своего третьего медового месяца и воздвиг в центре живописного пригорода в двадцати милях от Бостона. Были привезены тысячи тонн земли для сооружения горы, на которой замок гордо царит над окрестностями. Три тысячи деревьев скрывали его от глаз посторонних, а особо любопытным преграждал путь трехметровый забор, который всегда был под напряжением. В строительстве Фримонта отчасти винили и третью жену Хантли. Всю страну обошли снимки, на которых она была запечатлена в баснословных бриллиантах — свадебном подарке Хантли. Ее поносили за то, что она заказала себе ванну из чистого золота. Разъяренные толпы встретили ее камнями, когда она приехала проверить, как идет строительство дома. Первый год совместной жизни Хантли провели в отеле «Уолдорф». Им обоим неоднократно угрожали. В прессе, не подчиненной Хантли, появились сообщения, что жена Хантли боится покидать свои апартаменты и живет на одних транквилизаторах. Действительно или нет строительство Фримонта было ее инициативой, историей так и не установлено. А спросить об этом Хантли никто не решался. В конечном счете ей так и не удалось пожить там, потому что Хантли развелся с ней еще до завершения строительства. Хантли был без ума от своего замка. Здесь он отдыхал душой от тяжких трудов по приумножению капиталов и укреплению своей власти. Замок был для него своего рода огромной игрушкой. Он никогда не отрицал, что затеял его строительство, чтобы досадить Уильяму Рэндольфу Херсту, с которым Хантли был в состоянии острейшей вражды. |
