— Вот своей девушке и указывай. — Усмехается.

И вприпрыжку, точно стриженный воробей, захлопывает дверь ванной комнаты прямо перед моим носом.

— Пора вживаться в роль, девочка. С сегодняшнего дня начинается подготовка к делу! — Говорю громче, чтобы и через дверь она могла слышать строгость в моем голосе. — Хочешь ты этого или нет, но тебе придется вести себя так, как нужно мне!

Дверь в ванную распахивается, Соня выглядывает разъяренной фурией и шумно выдыхает, оглядывая меня, стоящего посреди комнаты в одних трусах.

— Слышь, тебе как надо? Чтобы по-твоему? Или чтобы достоверно? — Ее брови нахмурены.

Несколько теряюсь под ее грубым напором, но затем сдаюсь:

— Чтобы достоверно.

Ее лицо разглаживается.

— Тогда постарайся не быть костью в горле, Глебчик. — Произносит спокойно. — Сделай так, чтобы меня не тошнило от твоей напыщенности и прущего во все стороны чувства собственной важности. Будь добр.

Так и остаюсь стоять, сложив руки на груди, когда дверь с громким звуком ударяется о косяк.

Надо же… Хрень какая-то…

Ни одна женщина еще не смотрела на меня так… равнодушно, как она. И никогда еще меня это так не бесило и не… заводило…

Когда Соня выходит, закутанная в мой новый халат, купленный еще год назад (и так и брошенный валяться в шкафчике), подаю ей сумку с вещами, что принес из соседней комнаты.

— Переоденься.

Сам тут же скрываюсь в ванной, чтобы принять душ. Сердце почему-то больно колотится о ребра, ведь еще остается вероятность того, что она может сбежать. Но я даю ей последний шанс: решить, выбрать — со мной или без меня, мстить или исчезнуть. Забираясь под оглушающе холодные струи воды, уже твердо знаю, что преследовать ее не буду.

Жалко. Сам не знаю, почему, но жалею ее.

Маленькая саблезубая белочка. Огрызается, будто ей на хвост наступили. Лапки крохотные, тонкие, а сама все равно норовит самый большой орех ухватить. Отчаянная. И ведь просто ничтожный, облезлый горемыка-грызун, но с шармом и обаянием пушистой царственной лисицы. Такая сильная, что ни за что не сдастся, даже когда ее в угол загонят. Будет подыхать, но на прощание все равно укусит, оставив след крохотных острых зубов или ядовитой слюны на твоей коже.

Выйдя, слышу, как собственное дыхание в висках шумит. Дух перехватывает от волнения. В комнате никого не обнаруживаю. Пусто. Иду к двери и вдруг замечаю черное пятно на балконе. Облегченно выдыхаю.

Сидит. Развалилась на пластиковом стуле, ноги на кованые перила закинула. Дымит, как паровоз, глядя в солнечное небо.

С неудовольствием натягиваю вчерашнюю рубашку, так как чемодан все еще где-то в машине болтается. Прямо так, в трусах и расстегнутой сорочке, наброшенной на голое тело, выхожу на воздух.

Девчонка, услышав шаги, слегка вздрагивает и оборачивается. В глазах злость. Нервничает — по сжатым до мертвенной бледности губам вижу. Мне эта желчь в ее взгляде нравится, она еще сильнее ее равнодушия заводит.

— Жрачка будет? — Спрашивает, не вынимая изо рта сигарету.

Дым выпускает из уголка рта и ладонями беспокойно расправляет края коротких джинсовых шорт.

А я взгляда от ее длинных, стройных ног оторвать не могу: как, вообще, можно быть настолько бледной, проживая каждый свой день под нещадным южным солнцем?

— Перекусим по дороге, потом по магазинам, обед или ужин в ресторане отеля — тут уж как повезет. Не знаю, во сколько освободимся. — Беру сигареты с подоконника, закуриваю.

Она бесцеремонно оглядывает меня с ног до головы. Смотрит так, будто душу из тела вынимает, а затем разочарованно выдает:

— Матвей Палыч хотя бы улыбался.