Дым копится в легких, поджигая меня изнутри. Давлю его из себя тонкой струйкой, чтобы не закашляться. Спорить не буду: в жизни я почти не позволяю себе эмоций, они достаются только героям моих маленьких представлений, таким, например, как Матвей Палыч.

— Пора бы нам поговорить по душам. — Беру свободный стул и сажусь напротив нее.

— Да ладно, — оглядывает меня, усмехаясь.

Перышки светлых волос падают на брови, и она сдувает их новой порцией дыма. Сигарета по-прежнему висит на ее нижней губе, придавая образу грубой небрежности и каплю отчаянного распиздяйства.

Ей плевать, что пепел валится прямо на ее черную футболку, а кожа на лице напитывается запахом дыма. Кажется, что она может вечность сидеть в такой позе, щурясь от солнца и убиваясь едким дымом. Да, убиваясь — потому что, когда смотрю на нее, вижу во взгляде что-то такое, что уверяет меня в том, что каждое ее действие направлено на то, чтобы сделать самой себе еще хуже, еще больнее.

— Я был с тобой груб. — Поднимаю руки вверх, «сдаваясь».

Она морщится, будто увидела, как у меня нос от вранья растет.

— Прости, — добавляю.

И новая порция пепла падает на ее грудь от резкого движения головой.

— Не с той ноги встал? — Усмехается.

Сажусь удобнее и отставляю сигарету в пепельницу, стоящую на маленьком столике.

— Считаю, нам нужно поговорить, чтобы понять друг друга. Если продолжать собачиться, ничего хорошего не выйдет.

— Воу, парень. — Она скидывает ноги вниз и по-гопницки наклоняется вперед. Ее глаза округляются. — Да ты, похоже, перегрелся. Тебе бы проветриться.

— Слушай, Соня. — Произношу ее имя вслух и внезапно понимаю, что оно ей очень идет. Где-то под маской этой огрызающейся хулиганки засела нормальная девчонка. Где-то в душе она светлая, мягкая, ранимая. Правда, очень и очень глубоко в душе, за семью печатями, но это так. По-любому. — Не стану скрывать, у меня личные счеты к Майору. Уверен, и у тебя тоже.

— Хм… — Многозначительно тянет девушка.

— Не хочешь поделиться, как у вас все произошло? — Предлагаю. — Почему вы расстались? Возможно, если расскажешь, я буду лучше понимать тебя, и мы сможем найти общий язык.

— Больше ничего не хочешь? — Говорит она безразлично.

И, наконец, вынимает сигарету изо рта. Давит ее, как врага, в пепельнице. Беспощадно.

— Что ты к нему чувствуешь? — Сцепляю руки на груди.

Девчонке явно неуютно от этого вопроса. Она ерзает, решая встать ей и уйти или все же ответить мне дерзостью. Ровные белые зубки прикусывают нижнюю губу, и я снова вижу, как вздымается ее грудь в учащенном дыхании — совсем, как тогда, ночью.

— Ничего. — Отвечает.

Но голос дрогнул. Хоть на долю секунды, но это от меня не укрылось.

— Зачем тогда эти мужики? Командировочные? — Неотрывно наблюдаю за ее реакцией. — Довольно странное поведение для мошенницы. Мне кажется, или ты их за что-то наказываешь? — На ее лице никаких эмоций. — За вожделение? Жадность? Не-е-ет… Тут что-то другое. — Вздыхаю. — За предательство? Так? — Вижу, как вздымается ее бровь. — Тебе хоть легче становится?

— Ты себя кем возомнил? Моим мозгоправом? — Губы кривятся в злобной ухмылке.

— Ты можешь сказать мне. Я, правда, просто хочу, чтобы мы поладили.

Она облизывает губы и пожимает плечами.

— Зачем тебе это, дядя?

Наклоняюсь ближе.