— Не поняла. — Говорю уязвленно. — А мне теперь куда податься?

Вместо ответа мощная ладонь похлопывает по свободному пространству рядом с собой. Матрас, отзываясь на это движение, противно скрипит целлофаном.

— Спятил? Я не собираюсь с тобой спать!

— В доме все равно больше никакой мебели нет. — Его голос звучит устало и хрипло. — Можешь лечь на полу, если хочешь.

Растерянно опускаю плечи. Не двигаюсь с места.

— Ни за что.

— Я слишком устал, чтобы с тобой спорить. — Говорит еле слышно. — Ты же моя девушка, падай и заткнись.

Мило, ничего не скажешь.

— А твоя настоящая девушка не будет против? — Усмехаюсь.

— Ты — моя настоящая девушка. По крайней мере, на эти несколько дней.

Все вы, мужики, одинаковые.

— Значит, тебе придется познать все прелести пребывания в роли моего мужчины. — Вырубаю свет и разваливаюсь на своей половине матраса.

Бесцеремонно закидываю на него ногу. «Так тебе».

Чувствую себя победителем. Лежу так еще с пару минут, ожидая хоть какой-то реакции, но Глеб не двигается. А когда я, наконец, хочу поменять положение, кладет свою руку на мою щиколотку. Его ладонь оказывается на удивление горячей, и мне совсем не хочется ее убирать. Так и лежу, боясь дышать и слушая его ровное дыхание.

«Ни хрена себе влипла…» — шепчет внутренний голос. И добавляет: — Мрррррррр…

10

Глеб

Долбаный шуршащий матрас. Чертов дом, который уже два года пустует. А все потому, что мать категорически отказалась принимать мой подарок. Лучше ведь жить на окраине города в тесной двушке, еле-еле сводить концы с концами, ездить по утрам в душном автобусе на проездном, зато соседи никогда не будут о тебе шептаться. А еще, потому что у нее сын — мент. Вот кому точно нельзя светить недвижимостью, купленной на сомнительные доходы.

И каждый раз мысли об этом заставляют меня до хруста в зубах сжимать челюсти. Всё понимаю. Но примириться с этой ее упертостью никак не могу. Замуж за афериста она, значит, выйти могла, а принять сына-афериста — ну, никак. Мать так боялась меня потерять, так страшилась участи, которая ждет рано или поздно самого, даже супер-талантливого, мошенника, — заключения в тюрьму, что сама добровольно отказалась от родства со мной, поставив глупый ультиматум: или она — или мои рисковые игры.

И ни один из нас до сих пор не готов пойти друг другу на уступки. Я выбрал свой путь и уже не сойду с него. Железно. По крайней мере, до тех пор, пока не почувствую, что наигрался в опасные игры. Пока у меня не будет достаточно средств, чтобы отойти от дел и наслаждаться свободой. Пока не устану, внутренне не успокоюсь и не откажусь от поисков отца.

А он жив.

Я чувствую. Знаю. И мать знает. И Егор. Пусть даже они не сознаются в этом, пусть как угодно рьяно отвергают даже малейшую возможность того, чтобы это было правдой. Мой отец жив.

И я найду его.

И посмотрю в глаза. Ради одного только вопроса: неужели спасти собственную шкуру и срубить бабла было настолько важнее, чем быть просто отцом и растить двух своих мальчишек? Неужели, заставить их поверить в собственную смерть и разбить сердце той, что беззаветно любила его много лет, было легче, чем с достоинством отсидеть в тюряге за свои фокусы?

Не успокоюсь, пока не найду его. Пока не получу ответа.

— Мммм… — Ворочается девчонка.

И я решаюсь убрать руку с ее спины. Пусть просыпается. В окно уже врываются яркий солнечный свет, шум моря, крики чаек и пение птиц. Можно и вставать.

Осторожно прижимаю к себе свой локоть и закрываю глаза.