|
К тому же никто по настоящему не знал, что они там у себя делают и почему у них такой вид, словно они ни в ком не нуждаются и вполне счастливы. Гуру это казалось чем то неестественным. Когда Октав открывал дверь из вестибюля на улицу, вошла Валери. Она возвращалась домой. Октав вежливо посторонился, чтобы пропустить ее. – Вы, сударыня, надеюсь, чувствуете себя хорошо? – Да, сударь… Благодарю вас. Она запыхалась от ходьбы. И пока она поднималась по лестнице, Октав, глядя на ее покрытые грязью ботинки, вспомнил про завтраки плашмя и ногами кверху, о которых говорили служанки. Несомненно, она, не найдя фиакра, шла пешком. Влажный подол ее юбки издавал теплый, прелый запах. От усталости и какой то общей расслабленности она была вынуждена то и дело хвататься рукой за перила. – Что за отвратительная погода! Не правда ли, сударыня? – Ужасная, сударь! И в то же время в воздухе чувствуется такая духота… Поднявшись во второй этаж, они распрощались. Мельком взглянув на нее, Октав заметил, что лицо у нее осунулось, веки набухли от бессонницы, а из под небрежно надетой шляпы выбились растрепанные волосы. Продолжая подниматься по лестнице, он, уязвленный в своем самолюбии, со злобой думал о Валери. Если так, то почему не с ним? Ведь он же не глупее и не уродливее других. В четвертом этаже, проходя мимо двери г жи Жюзер, он вспомнил про свое вчерашнее обещание. Эта скромная на вид женщина с серо голубыми глазами возбудила его любопытство. Он позвонил. Ему открыла сама г жа Жюзер. – Ах, господин Муре! Как это мило с вашей стороны! Заходите же! Квартира была очень уютна, но в ней ощущалась некоторая сдавленность и духота – везде ковры, портьеры, мягкая, как перина, мебель, – неподвижный и спертый воздух, как в обитой старинным атласом шкатулке, хранящей легкий запах ириса. В гостиной, где благодаря двойным шторам царил благоговейный полумрак ризницы, г жа Жюзер усадила Октава на широкий, очень низкий диван. – Вот кружево, – сказала она, вновь появившись в гостиной с ящичком сандалового дерева, наполненным разными лоскутками. – Я собираюсь подарить его кое кому и мне хочется знать, сколько оно приблизительно может стоить. Это был кусок старинного английского кружева прелестного рисунка. Рассмотрев его с видом знатока, Октав оценил его в триста франков. Они вместе перебирали кружево, и руки их соприкасались. Октав, не долго думая, наклонился и стал целовать ее крохотные, как у маленькой девочки, пальчики. – О, господин Октав! В мои то годы! Вот еще что вздумали! – ничуть не сердясь, кокетливо прощебетала г жа Жюзер. Ей было всего тридцать два года, но она называла себя старухой. Как обычно, она тут же намекнула на постигшее ее несчастье. Представляете себе, через десять дней после свадьбы этот жестокий человек в одно прекрасное утро ушел из дома и больше не вернулся. И никто до сих пор не знает причины! – Вы понимаете, – проговорила она, устремив глаза к небу, – что после такого потрясения для женщины все кончено… Не выпуская ее маленькой теплой ручки, которая как бы исчезла в его руке, Октав не переставая покрывал частыми поцелуями ее тонкие пальчики. Она опустила глаза, скользнув по его лицу затуманенным, неопределенным взглядом. – Какой вы еще ребенок! – материнским тоном сказала она. Услышав в этих словах поощрение себе, Октав попытался обнять ее за талию и увлечь на диван. Но г жа Жюзер мягко отстранила его и со смехом выскользнула из его объятий, как бы принимая это за простую шутку. – Нет, нет, сударь, отойдите прочь и не прикасайтесь ко мне, если вы хотите, чтобы мы остались друзьями! – Значит, нет? – еле слышно проговорил Октав. – Что нет? Вы этим что хотите сказать?.. Ах, мою руку? Пожалуйста, сколько угодно!.. Он снова овладел ее рукой, но на этот раз он ее разогнул и стал целовать ладонь. |
