|
Он взглянул на эту красивую зеленоглазую женщину со стройной фигурой и аристократической внешностью, пытаясь предугадать момент, когда она проявит свои истинные намерения. В последней беседе с ним Чезаре Больдрани был лаконичен: «До конца этого года я предъявлю вам счет».
— Но вы, синьор министр, — уже без обиняков спросила она, — не для того, надо думать, решились навестить меня в эту ужасную ночь, чтобы поговорить о Нью-Йорке.
— Увы, это так, — чуть склонив голову, согласился он. — Хотя и тема Нью-Йорка имеет для меня некое очарование.
— Вы видите, часы в полном порядке? — показала Анна на настольные часы девятнадцатого века, которые министр преподнес ей от себя и от «друзей» на прошлое Рождество. — Идут прекрасно, хотя им уже больше ста лет.
— В самом деле, вещь очень красивая, — сдержанно согласился он.
— Но талисман нашего дома, синьор министр, — вот эти.
Бережно, даже с некоторым трепетом, как часто делал на ее глазах отец, Анна взяла со столика серебряные часы с эмалевым циферблатом и еще раз внимательно посмотрела на них. На крышке была изображена богиня судьбы — Фортуна. Анна нажала на кнопку, крышка открылась, и зазвучал «Турецкий марш» Моцарта.
— Очаровательно и занятно, — заметил экс-премьер.
— Теперь мы можем поговорить, — сказала Анна, осторожно кладя часы на место. — С чего начнем? — добавила она, объявив о начале военных действий.
— Мне бы не хотелось, чтобы вы вынудили меня признаться, что я впервые нахожусь в некотором затруднении, — солгал он.
— Может, поговорим об акциях, о тарифах, о международных отношениях, о ценах на нефть? — Анна внутренне подобралась, чувствуя себя, как гонщица на старте. У нее была хорошая машина, отличные шины, надежный мотор, и зеленые глаза ее блеснули в ожидании отмашки флажка стартера.
— Поговорим о деле Пеннизи, — вкрадчиво предложил министр.
— О скандале Пеннизи, — уточнила Анна.
— Я тоже нахожу, что полезнее называть вещи собственными именами, — с легкой улыбкой сказал экс-президент совета. — Отец говорил мне об этом деле.
— В таком случае вы, наверное, знаете, что в этом деле, неприятном для всех, замешано и мое имя, — проговорил он.
— По случайной игре судьбы?
— Скорее, если позволите, — возразил депутат, — в силу деликатных обстоятельств, которые иногда ставят политиков в затруднительное положение.
— Боюсь, я вас не понимаю, синьор министр: я живу в стороне от большой политики, и от меня ускользают софизмы политической философии.
Анна гладила какую-то вещицу из слоновой кости, слушая его с легким безразличием.
— Тогда попытаюсь быть более ясным, — сказал он, решительней вступая в игру. — Ваш отец из неких источников — не удивлюсь, если вы даже в курсе, из каких именно, — получил документы, которые могут повредить мне и моей партии. Я мог бы долго распространяться о том, насколько я в данный момент неуязвим, насколько моя партия вне опасности и моя власть крепка. Это в самом деле так, тем не менее вы вольны думать, что обнародование этих документов крайне нежелательно для нас.
— У меня нет причин подвергать сомнению ваши слова, но думаю, что вероятность этого не исключена.
— Могу я задать вам вопрос? — спросил он, галантно склоняясь к ней.
— У меня еще тридцать минут для вас. — Она держала банк и контролировала всю игру, как, бывало, ее отец, а не только следила за ставками и ходами. |