— С женой? — спросил Пациенца на всякий случай. Путешествуя один, он смертельно скучал.

— С кем тебе хочется, — ответил Чезаре, — лишь бы именно в этот день. Я уже заказал тебе каюту на «Графе Савойском», о деталях договоримся потом.

— Хорошо, — согласно кивнул Пациенца. — После свадьбы я буду готов.

— Уже несколько лет как мы ведем дела с Манхэттен сентрал, — заговорил о делах Чезаре. — Пришло время посмотреть, что осталось в сетях.

— Должно быть, неплохой улов, — с уверенностью сказал Пациенца. — С тех пор как Вильям Киссам перебрался во Францию, оставив все в руках Моргана, он потерял там кредит.

— Вандербильды, — заметил Чезаре, — тешат себя иллюзией, что могут сохранить свою империю только потому, что зовутся Вандербильдами. Но это не так. На них готовы наброситься все. Мы уже запустили одну руку в пирог; пора запустить и другую. Мы вынуждены действовать так, а не иначе, ибо не можем заменить голову тому, кто заправляет сегодня у нас. Итальянские войска уже заняли Албанию, а я хочу, чтобы ты вернулся еще до последнего звонка. Нет никого, кто бы мог заменить мне тебя.

— А мне вас, синьор Чезаре, — ответил растроганный Пациенца. — Вы же знаете, что без вас я никто.

По своей внешности Миммо Скалья был типичный сицилиец, невысокий, с оливковой кожей, с черными волнистыми, приглаженными бриллиантином волосами и с полуарабскими чертами лица. Но по-итальянски он говорил без тени сицилийского акцента, а по-французски и по-английски без тени итальянского. Именно Чезаре Больдрани сделал из него ученого, послав некогда за свой счет совершенствоваться за границу, а по возвращении сделал синьором, поручив своему портному облечь в достойное одеяние его коренастую фигуру, которой поношенные брюки и фуфайка рыбака поначалу подошли бы куда больше, чем двубортный костюм или фрак. И теперь Миммо Скалья был заметной фигурой в Милане, человеком, с которым никто бы не смог не считаться. Если Больдрани обладал почти безграничной, но тайной властью в городе, то Миммо Скалья был зримым ее воплощением.

Познакомились с ним Чезаре и Джузеппина, когда он был еще мальчиком, в тот год, когда из барака у Порта Тичинезе они переехали в квартиру на корсо Буэнос-Айрес. Миммо жил с матерью, которая владела зеленной лавкой на углу виа Мельцо. Пациенцей его прозвала Джузеппина, которая нередко заходила в магазин поговорить с Ассунтой, матерью маленького Миммо, ходившего тогда еще в начальную школу, а после обеда разъезжавшего туда-сюда на велосипеде, развозя по домам покупки.

— Эй, Миммо, пошли поиграем, — звали его друзья.

— Не могу, — отвечал он с сицилийским акцентом, которого тогда еще не утерял, — я должен помочь маме.

— Смотри, пожалеешь. У нас будет интересная игра, — коварно поддразнивали его друзья.

— Пациенца, — пожимал он плечами, — ничего не поделаешь.

— Ах, я забыла положить петрушку, — сокрушалась мать. — Тебе придется еще раз сходить в тот дом, где ты только что был.

— Пациенца, — отвечал он.

А когда Джузеппина хвалила его, какой он молодец в школе и как помогает матери, Миммо говорил:

— Мы бедные, синьора. А бедные должны иметь терпение.

В конце концов Джузеппина прозвала его Пациенца , а за ней и Чезаре, который познакомился с ним в момент своего стремительного возвышения и сразу же обратил внимание на этого паренька, часто попадавшегося ему на улице.

Миммо Скалья приехал с матерью в Милан из Трапани, где его отец Сальваторе был убит неизвестными незадолго до суда, на котором должен был выступить свидетелем.