В пути Майрон размышлял о Кэти Калвер, об Адаме Калвере и о Нэнси Сират. Он пытался нащупать связывающие их тонкие нити, но тех либо не существовало вовсе, либо, в самом лучшем случае, они были эфемерны, как паутинки. Майрон проникся убеждением, что одна из этих ниточек — Фред Никлер, его величество похабный печатник. Ведь фотография не могла попасть в «Укус» сама. Похоже, Фред проводит какую-то хитрую операцию и знает больше, чем говорит. Сейчас Уин копается в прошлом Фреда. Может, что и выкопает.

Спустя полчаса Майрон прибыл в университетский городок, где сегодня было особенно безлюдно. На лужайках — ни души. Машин — раз-два и обчелся. Он остановился перед домом декана и постучал в дверь. Ее открыла Мадлен (Майрону по-прежнему нравилось это имя); она улыбнулась, увидев, кто пришел, и чуть склонила голову набок, явно довольная его визитом.

— Привет, Майрон.

— Привет, — ответил он, решив выбрать льстиво-вкрадчивый тон.

Мадлен Гордон была облачена в тенниску и короткую белую юбку. Ну и ножки! А тенниска, как заметил Майрон, была полупрозрачной. Наблюдательность — важнейшее свойство настоящего мастера сыска. От Мадлен не скрылось, что прозрачность тенниски не осталась без внимания, но это, похоже, не очень смутило ее.

— Извините за вторжение, — проговорил Майрон.

— Никакого вторжения, — ответила Мадлен. — Я как раз собиралась принять душ.

Ну и ну.

— Ваш супруг дома?

Она сложила руки на груди, точнее, под грудями.

— Ушел несколько часов назад. Вам передали мое сообщение?

Майрон кивнул.

— Не угодно ли войти?

— Миссис Робинсон, вы хотите обольстить меня? — спросил он.

— Прошу прошения?

— Это из «Выпускника».

— О! — Мадлен облизнула губы. У нее был очень соблазнительный ротик. Обычно мужчины не обращают внимания на губы; куда чаще они говорят о носах, подбородках, скулах. Но только не Майрон. — Наверное, мне следовало бы оскорбиться, — продолжала она. — Ведь я не такая уж старуха в сравнении с вами, Майрон.

— Хорошее замечание. Беру эту цитату обратно.

— Итак, повторяю вопрос: не угодно ли войти?

— Конечно, — ответил Майрон, считая, что сразил ее остроумием. Ну что она могла противопоставить такой блестящей находчивости?

Женщина юркнула в дом, и возникший вакуум, казалось, втянул Майрона внутрь следом за ней. В доме было довольно мило. Наверняка здесь часто собирались теплые компании. Слева располагалась просторная комната без двери. Тусклые светильники, персидские ковры, бюсты каких-то длинноволосых завитых французов, большие напольные часы, старинные портреты ученых мужей строгого обличья.

— Может быть, присядете? — предложила Мадлен.

— Благодарю.

«Томный». Именно это слово употребила Эсперанса, говоря о ее голосе. В самую точку. И не только голос, но и глаза Мадлен, ее поступь, ее повадка — все в ней было томным.

— Выпьете? — спросила она.

Майрон заметил, что себе Мадлен уже налила.

— Да, конечно. То же, что и вы.

— Водка с тоником.

— Превосходно, — ответил Майрон, хотя вкус водки был ему ненавистен.

Мадлен смешала питье, и Майрон принялся потягивать его, стараясь не морщиться. Правда, он не знал, насколько успешны его потуги.