Потом времена изменились. За все хорошее нужно платить, а модели из девушки не получилось. Да и наркотики перестали быть для нее роскошью и превратились в насущную потребность, как воздух и пища. Девушка уже была не в силах прожить без понюшки или укола.

Для того чтобы опуститься на самое дно, потребовалось совсем немного времени. Оказавшись там, девушка не нашла в себе сил — как, впрочем, и желания — встать с колен.

Кривая дорожка привела ее в квартал красных фонарей.

Майрон и Эсперанса молча вылезли из машины. Майрона начало подташнивать. На город опустилась ночь — впрочем, жизнь в таких местах бурлит только ночью и замирает с первыми лучами солнца.

Ни разу в жизни Майрон не был с проституткой, а вот Уин частенько прибегал к их услугам. Уин не любил лишних хлопот. Его любимым местом был китайский дом терпимости на Восьмой улице, называвшийся «Пансионат благородных девиц». В середине восьмидесятых Уин частенько устраивал у себя на квартире пирушки, которые его приятели называли «восточные ночи»; провизию поставлял ресторан «Ханан Гарден», а девиц — «Пансионат». Уин не испытывал к женщинам нежных чувств и не доверял им. Ему вполне хватало шлюх. Он нипочем не позволил бы себе привязаться к женщине, а проститутки этого и не требовали. Их можно было использовать и выбросить на помойку.

Майрон сомневался, что Уин продолжает организовывать подобные оргии, особенно теперь, когда дурные болезни превратились в смертельную опасность. Они с Уином никогда не говорили об этом.

— Славное место, — пробормотал Майрон. — Очень колоритное.

Эсперанса кивнула.

У ночного клуба с громкой музыкой, от звуков которой, казалось, трясется асфальт, они столкнулись с подростком неясного пола с ярко-зелеными волосами, торчавшими во все стороны, словно шипы на голове статуи Свободы. Со всех сторон блестели цепочки и серьги, мелькали татуировки, вокруг сновали мотоциклы, доносились призывные вопли проституток: «Эй, красавчик!» Лица сливались в сплошную массу, словно мусор на свалке, а весь квартал напоминал грязную пародию на карнавальный праздник.

Над входом клуба висела вывеска с надписью «Трах-клуб» и эмблемой в виде кулака с поднятым средним пальцем. На черной доске было выведено мелом:

ВЕСЕЛАЯ НОЧКА НА БОЛЬНИЧНОЙ КОЙКЕ!

ОЖИВШИЕ БИНТЫ И ПОВЯЗКИ

ВЫСТУПАЮТ МЕСТНЫЕ РОК-ГРУППЫ

«ПЭП-МИКСТУРКА»

И «РЕКТАЛЬНЫЙ ГРАДУСНИК»!

Майрон заглянул внутрь. Люди в клубе не танцевали — они подпрыгивали и опускались на пол, прижав руки к бокам и безжизненно тряся головами, словно у них вместо шей действительно были клистирные трубки. Взгляд Майрона выхватил из толпы впавшего в экстаз юнца лет пятнадцати с длинными волосами, прилипшими к потному лицу. Музыка напоминала визг свиней на бойне, да и само зрелище наводило на мысль о переполошившемся скотном дворе.

— Фотостудия в соседнем доме, — сообщила Эсперанса.

Здание представляло собой не то полуразрушенный жилой дом, не то маленький склад. Проститутки торчали из окон, словно игрушки на рождественской елке.

— Здесь, что ли? — спросил Майрон.

— Третий этаж, — уточнила Эсперанса.

Казалось, окружающее нимало не смущает ее, впрочем, это и неудивительно, если учесть, что она выросла в местах, ничуть не лучше этого. Лицо Эсперансы оставалось непроницаемым. Она никогда не проявляла слабость, зато частенько вспыхивала как порох. За все время их знакомства Майрон ни разу не видел в ее глазах слез. А вот Эсперанса не могла бы сказать этого о нем.

Майрон подошел к крыльцу. В этот момент из подъезда выплыла ожиревшая проститутка в одеянии, напоминавшем оболочку сардельки.