…И вот он уже едет по Австрии. Странные здесь вагоны: спальных, хотя бы второго класса, нет. Некогда спать, если ты не отправляешься в Италию или Францию. Но туда едут в международных. По Австрии разъезжают в сидячих вагонах, каждое купе имеет свой выход на перрон.

Здесь не принято, как на Руси, едва забрался в поезд, разложить дорожную снедь, обязательную курицу, крутые яйца, помидорчики, масло в глиняном горшочке, любезно пригласить соседа, который столь же охотно развернет свои припасы, — знакомство завязано, и потечет неторопливая беседа, бесконечные стаканы чаю будут сменять друг друга.

В австрийских поездах или читают, или неотрывно смотрят в окно.

Федор предпочел окно. Пока отъезжали от границы, казалось, что едут они все по той же малороссийской земле, и те же деревеньки под соломенными грибами, только больше стало буков, теснящих привычные пирамидальные тополя. Галиция и есть Галиция, исконная славянская земля, томящаяся под игом австрийской династии Габсбургов.

К Вене подъехали вечером. Федора поразило обилие светящейся рекламы. После калильных фонарей Москвы, полутемного Екатеринослава залитые электрическим светом улицы выглядели нарядно, празднично. Несмотря на поздний час, повсюду толпился народ, были слышны знакомые звуки штраусовских вальсов.

Несколько дней Федор посвятил осмотру Вены. Что бы он ни думал о Габсбургах, надо признать, Вена — красавица. Можно часами стоять на гранитных набережных Дуная. Он быстротекущий, желтовато-мутный и отнюдь не голубой. Можно часами лежать на шелковистой траве Венского леса и смотреть в глубины бездонного неба — здесь так хорошо думается. И где бы он ни был: в соборе святого Стефана или в домах, где жили и творили Бетховен, Моцарт, Брамс, Штраус, — ему повсюду чудилась музыка. А к музыке Федор был неравнодушен, только вот мало ему довелось слушать настоящей, симфонической.

Жаль, конечно, покидать веселую Вену, но пора и в путь.

Из Австрии, через Швейцарию — в Париж.

Путешествия необычайно обогащают человека. Природа, люди, обычаи иных стран навевают новые мысли, образовывают сами по себе и в то же время настоятельно требуют усилий к самообразованию. Это все Федор знал, хотя путешествовать ему доводилось пока немного.

Женева! Сколько охов и вздохов он слышал от студентов из состоятельных семей, побывавших в Европе. Но Женева после Вены показалась Федору добропорядочной, чистенькой и бюргерски скучной провинцией.

В Вене повсюду звучала музыка. В Женеве Федора все время преследовало тиканье часов. Если Вена — музыкальная шкатулка, то Женева — стеклянный ящик, сквозь стенки которого на Федора уставились своими циферблатными ликами часы. Часы огромные и микроскопические, безумно дорогие и грошовые, с кукушками и каминные с золочеными фигурками каких-то мифологических персонажей. Часов у Федора не было, как и не было денег на их приобретение. Зато швейцарские ландшафты принадлежали ему.

Альпийские луга. В сентябре они не полыхают пожаром красок, зато коровы, да-да, самые обыкновенные швейцарские чудесницы, отлично вписываются в зелень рыжими, белыми, бурыми пятнами упитанных боков. И что удивительней всего, каждая корова имеет свой колокольчик, непривычной формы, вроде раковины-кошелька, и колокольчики перекликаются всяк на свой лад. Хозяйки по звуку узнают своих буренок.

Швейцария была землей обетованной для эмигрантов. Сюда из России прибывали те, кому уже нельзя было оставаться в пределах империи, и те, кто бежал из царских тюрем, как сбежали 10 искровцев из Лукьяновского замка в Киеве, наделав шуму на всю Европу; кому невмоготу стало на «романовских дачах» в Сибири. В швейцарских университетах и институтах учатся молодые люди, которым закрыт доступ в высшие учебные заведения на родине. И конечно же в Швейцарии полно тайных агентов царской полиции, неустанно следивших в первую голову за социал-демократами, особенно после того, как Владимир Ильич Ульянов и плехановская группа «Освобождение труда» стали издавать газету «Искра».