|
Гуляя вместе с Бадди, она ощущала себя женщиной, и в то же время маленькой счастливой девочкой, с каждым своим шагом открывающей для себя все великолепие окружающего ее мира. Хотелось прыгать как на батуте прямо в одежде, чувствовать, как шелк скользит по телу, и как нейлон обтягивает ноги. Ей нравились, когда каблуки ее босоножек щелкали об асфальт. Ей хотелось смеяться над собой, и крепко обнимать себя обеими руками. На ее теле появился миллион секретов, которых не было прежде, чем она повстречала Бадди. И ей изо всех сил захотелось с ним всем этим поделиться, в чем она нашла для себя неописуемую радость. Она часто обнаруживала, что ее глаза были переполнены слезами, но при этом она не плакала, а смеялась. Вместо душа она подолгу принимала ванну, тщательно натирая кончиками пальцев каждую складку своего тела. Она брала в руки свои груди, и рассматривала их: в порядке ли они?
В их отношениях нельзя было обойтись без ограничений, что делало необходимым установить между собой некоторые неоговоренные правила, которые не позволяли заходить им слишком далеко и давать волю своим природным инстинктам. Поцелуи не должны были быть слишком длинными, и не до всего на теле у каждого можно было дотронуться. Выпуклость ее грудей доводила его до бешенства, до болезненного сока во рту. Думая о них, он уже не знал, как удержать себя в руках. Но ее грудь никогда не оказывалась перед его глазами обнаженной. Обнимая ее и наслаждаясь сладким изгибом ее тела, Бадди все равно никогда не трогал ее за грудь, хотя однажды во время долгого поцелуя, когда их рты слились, языки переплелись, его рука легла на ее грудь и заерзала по ней. Она вздрогнула и оттолкнулась то него. Стало тихо. Но вот она появилась из темноты (они сидели на заднем сидении машины его матери) и коснулась его щеки. Ощутив на ней влагу, она поняла, что из его глаз текли слезы. И она обняла его нежно и деликатно, полюбив его за его слезы так, как прежде еще не любила. Еще, в нем была какая-то непонятная ей скрытность, через которую она не решалась переступить. Он уходил в себя, глубоко погружался в свои мысли, становился недоступным, отчего она начинала паниковать, боясь, что он вдруг ускользнет из ее объятий и из ее жизни. Она хотела познакомить его с родителями, но у него каждый раз находилась причина, чтобы снова не зайти к ней в дом. Он не часто забирал ее у дома, и когда он это делал, то обычно сигналил в клаксон или просто ждал в машине. Чаще они встречались в центре города, в библиотеке или в «Моле». Хотя это подразумевало, что она туда должна была приехать на автобусе, что ее не смущало. Он также ехал на автобусе с другого конца Викбурга, к тому же с пересадкой. Она уже и не пыталась разобраться в том, почему он так избегал ее дома, но ускоряющееся сердце у нее в груди и короткие, сладостные, лишенные дыхания моменты при его появлении стирали все ее опасения. Она думала, может ли она рассказать ему о разгроме у них в доме. Пару раз она пыталась об этом говорить, стараясь этого касаться как можно деликатней: — В те дни в нашем доме произошло нечто ужасное, Бадди, — она любила произносить его имя. — Нечто похожее на изнасилование или грабеж. — Ты о чем? — Я о том, все в доме было разрушено, разгромлено, — это слово: «разгромлено». Почему она просто не могла взять и рассказать ему обо всем, что случилось, о Керен в больнице? Она боялась, что это как-то может его оттолкнуть — так же, как все это поставило невидимую стену между ней и ее подругами Пэтти и Лесли? Но то, что она разделяла с Бадди, отличалось от дружбы с ними, если, конечно, это называлось дружбой. Почему она так боялась об этом говорить? Какая тайна могла отпугнуть его от нее? Или это было как-то связано с Гарри Фловерсом? И она больше не произносила его имя. Даже когда она познакомилась с Бадди, она задвинула Гарри Фловерса в самый дальний уголок своей памяти, отказываясь о нем думать. |
