Печальным открытием для Лесослава стало и то, что рядом с ним остались сражаться за стенобитную машину пятеро новиков-черносотенцев. Булгары изрубили их буквально в кашу — сами же мальчишки, похоже, не успели причинить врагу никакого урона. А ведь храбрость юных бойцов, наберись они побольше опыта, могла бы принести в будущем немало пользы.

— Глазам не верю, братья! — за стремительно шагающим княжичем насилу поспевали четверо раскрасневшихся телохранителей. — Не может быть! И вправду не единой царапины… Ты защитил ее, иноземец! Ты смог, Лесослав, ты устоял!

Святогор, резко остановившись, похлопал по бревнам катапульты кулаком, развернулся к вербовщику:

— Да, отныне ты сотник, Лесослав! Заслужил! Молодец! — Княжич порывисто кинулся к Ротгкхону, крепко, со всей своей молодецкой силы его обнял. От обрушившейся острой боли вербовщик еще успел что-то громко крякнуть…

…пришел в себя он в какой-то сумрачной норе, лежа под тканью, подозрительно напоминающей половинку савана. В испуге Ротгкхон сдернул тряпку, порывисто сел, поморщился от боли — и понял, что находится в горнице занятой княжичем избы. Святогор, Журба, боярин Горислав, молодой волхв и еще несколько дружинников расположились кто за столом, кто у стены на лавке, кто у разорванного маленького окошка. Однако из-за тугости мыслей после обморока Ротгкхон все-таки спросил:

— Где я?

— У тебя кончилось заклятье, Лесослав? — спросил Журба.

— Какое еще заклятье? — не понял вербовщик.

— Сними рубаху, иноземец, — ласково попросил княжич.

Почуяв от такого тона неладное, Ротгкхон спорить не стал, расстегнул косоворотку, осторожно стянул ее через голову, ослабил обтяжку компрессионного жилета, откинул крючки, сбросил набок. Следом снял короткую исподнюю рубаху, во многих местах пропитавшуюся кровью — даже лучший во Вселенной компрессионный комплект не способен без остатка поглотить прямой удар тяжелого отточенного копья.

— Ого… — сглотнул княжич, оглядывая тело, почти сплошь покрытое застарелыми синяками, свежими кровоподтеками, ссадинами и запекшимися корками. И вдруг с размаху отвесил волхву звонкую затрещину: — Говорил тебе, что человек он! Что удалец храбрый. А ты… Лечи давай, чародей заумный. Лечи, твое это дело! Чтобы к завтрему на ноги сотника моего поставил!

— Да, сейчас… — весь сжался и переморщился Избор, подошел, открыл свой объемистый мешок, достал пару берестяных и деревянных туесков. — Прости, я ведь беречь княжича должен. Ложись, сейчас мазью целительной замажу и раны заговорю.

— Порты снимать?

— Штаны-то зачем?

— У меня ноги тоже изрублены неслабо.

— А-а… Ну, тогда, конечно, снимай. Прости, не со зла я…

— И за кого ты меня принял? — морщась и стараясь сдержать болезненные восклицания, до конца разделся Ротгкхон.

— За упыря дневного. Да ты сам посуди: я своими глазами видел, как тебя и на копья насаживали, и мечом рубили, и стрелами попадали. В одной рубахе в сечу кидаешься — и все тебе нипочем. И заговора защитного на тебе ни одного нет, и амулетов не носишь. Сам проверял, точно знаю. Чего тут еще подумать можно?

— Доспех у меня хороший… — с облегчением выпрямился обнаженный Ротгкхон.