— Да! — с трубным голосом провозгласил узник, как паровозный гудок. При этом, отвечая, он с хрустом вывернул себе челюсть. Так и остался сидеть с разинутым ртом — настолько широко, что туда можно было бы вставить два кулака. Сперат отстегнул клапан на чехле топора, а я, преодолев секундное оцепенение, шагнул ближе, положив узнику руку на шею.

Ноги подъедены, кожа полностью почти по всему телу съедена, бубенцы того… Связкам конец. Челюсть не сломана, но вывихнута, мышцы и связки челюсти порваны. Я вздохнул и пропустил через бедолагу мощную волну исцеления. Сосредоточившись на голосовом аппарате. Челюсть с хрустом встала на место.

— Послушай, — сказал я. — Я пришёл к тебе с предложением.

Узник вращал глазами врозь, как хамелеон, и вздрагивал всем телом.

— Ты меня понимаешь?

На этот раз он не стал рисковать и просто кивнул. Резко, амплитудно — так, что сам ударил себя подбородком в грудь. Я услышал треск, но, к моему удивлению, шея осталась цела.

— Тогда слушай. Ты лежишь здесь уже тысячу лет. И, если ничего не изменится, пролежишь ещё тысячу. Но у меня есть предложение: помочь нам. Мне. Мы ищем способ открыть порталы. Найти путь наружу. Если не я, то те, кто придут за мной, дойдут до цели. Люди — изобретательны. Мы не сдаёмся. Мы растём. Если ты станешь нашим союзником, сначала — одного города, потом — всей долины, ты поможешь нам вырасти, расширить влияние, восстановить Империю. Ты понимаешь?

— Да… — прошипел он, издавая жуткие, нелюдские звуки. Затем добавил: — Мне нужна плата. Еда и магия.

Я улыбнулся, достал медную пробирку с философской ртутью и аккуратно капнул немного на песок в стороне от узника.

— Неееет… яяяяд! — зашипел он, и тут же песок, где упала капля, зашевелился, вспучился и посинел, переходя в фиолетовый оттенок. Волна цвета поползла по поверхности, едва не зацепив узника.

Хорошо, что я отошёл подальше от него — неприятное соседство. Быстро закрыл флакон, спрятал его. Меня это обескуражило.

Чем глубже я погружался в местную магию, тем сильнее убеждался — в ней нет настоящих правил. Или, по крайней мере, я их не понимал. Алхимия особенно ясно это демонстрировала. В отличие от врождённого дара магии у аристократов, алхимики будто бы волей изменяли саму суть материи. И философская ртуть — серебристая, плотная, как масло, жидкость — была их краеугольным камнем. Я считал, что это концентрированная магия, чистая мана, созданная вручную.

Месяцы упрямой работы над каплей. А Каас Старонот, великий алхимик, варил её ведрами. Или, может, я преувеличивал. Хотя… может и нет. В делах ему помогало всё, что хоть как-то связано с магией — от сердец нежити до кишок тварей из Гибельных земель. Но алхимия — не химия. Однажды Каас похвастался, что улучшил «формулу», заменил «капли пота первородного быка» на «пол унции гнева». Я спрашивал Бруно, что это значит. Он ответил: гнев можно выразить через кровь, цветы, пепел с поля битвы. Всё символично, всё ритуал.

В этом и была суть: каждый алхимик из Университета создавал уникальные, неповторимые вещи. Сейчас, например, они мазали крылья новой версии «Горшка» раствором на основе ртути, чтобы обеспечить подъёмную силу. А направления задавали, рисуя на них особые знаки. Просто чернила, но с ритуалом. В Цветочном городе, говорили, всё проще — там писали «лети» магическими чернилами, и это работало. Как-то.

Но везде была философская ртуть. А значит, это не просто магия. Это мана.