Строго говоря, правила посвящения в рыцари были такими… Расплывчатым. С одной стороны, Как Итвис, я вроде как имел такое право. С другой, например в Королевстве Фрей и Железной Империи этому сопутствовал сложный магический обряд, якобы дарующий (или раскрывающий)  магические силы. В Регентстве, разумеется, звание рыцаря можно было просто купить. Что, как это часто бывает, его обесценивало. Но вот такое посвящение, за подвиг, да еще на городской площади, при стечении огромного количества народу — это делало Эскера действительно общепринятым рыцарем, прямо как из сказки.

Это был красивый момент. Горожанки начали обрывать лепестки с цветков в горшках и бросать их с верхних этажей. Эскер и его люди словно попали в разноцветный снег. А потом их захлестнула толпа, подняла на руки и понесла к Фонтану. Немного портило это все присутствие Гонората, поэтому я тихонько подозвал Леона и велел отволочь моего брата в поместье. И засунуть в надежную камеру в подвале. И не вытаскивать из клетки. А то что-то много сюрпризов от него, в последнее время.

И с тех пор я так и не нашел время спуститься в подвал и побеседовать с Гоноратом. Ладно, в этот раз ссылаться на нехватку времени я не стану. Я просто саботировал этот разговор. По идее, его надо было убить. Но ведь он, сука, брат.

В какой-то степени Гонорат добился того, чего хотел. Признания. Еще никто до него не смог побывать в один день и победителем, и побежденным. Это странным образом примирило с ним людей, и от меня не требовали его жизнь. К моим проблемам добавилась рыдающая мачеха. Она вообще хотела, чтобы её корзиночку выпустили из тюрьмы. Или, хотя бы, из корзины. Её не впускали в поместье, поэтому она караулила снаружи и периодически пыталась броситься под копыта Коровиэлю, в чем конь её всячески поддерживал. Но каждый раз она как-то не успевала. Я её игнорировал.

Тем временем привели осужденного. Его недоумевающее лицо было скорее неверящим, чем испуганным. Он обращался к другим членам городского совета, крича им, что они ему должны. Потом стал угрожать мне. Но когда его раздели догола и привязали к “Х”-образной перекладине, он завопил от ужаса и уже не мог сказать ничего членораздельного, кроме постоянно повторяющегося крика “Нет”.

Короче, обстановка и так нервная, перфоманс говно, еще и Вокула под ухом нудит. Он с самого начала был против казни. Тем более такой. А когда я сказал о конфискации, вообще на дыбы встал.

— Видите, там в углу, у стены. Это его семья. Жена и две его любовницы. Они очень дружны. У человека, что сейчас так жалобно кричит, шесть сыновей.

— Думаешь, будут мстить? — все же заинтересовался я. И посмотрел в ту сторону, куда украдкой показал мне мой казначей.

— Люди мстят либо из ненависти, либо из страха. Эти вырастут и будут ненавидеть вас, ведь легче простить смерть отца, чем потерю имущества. Последнее будет напоминать о себе каждый день. Я же опасаюсь больше тех, кто напуган, — Вокула бросил быстрый взгляд на бледные лица городского совета. — То, что можно сделать с одним, можно сделать и с другим. Кто будет следующим?

Я задумчиво посмотрел на сидящего ближе других старика с ухоженной, седой бородкой. Он был распорядителем турнира на свадьбе моей сестры. Поэтому я назначил его ответственным за погребение тел, оставшихся после нашествие. А работы было много. Трупы мирных были раскиданы чуть ли не от Караэна, до самого перевала Большой Забер. Уже насчитали около четырех сотен — пара городков оказалась буквально вырезанна.