Несколько долгих томительных минут мы плыли в тишине. В лицо все сильнее бил ветер. Если это от скорости, то по моим оценкам, мы разогнались километров до сорока. Минимум. Это не так много. Если ты видишь, куда несешься. Скорее всего, просто тоннель проложен под углом, вот поток и набирает скорость. Мы же в горах, выше Караэна. А что-то мне подсказывало, что фонтан в Караэне питается именно отсюда. А потом Сперат запел. У него оказался красивый, глубокий голос. Он пел старинную Отвинскую песню. О любви. С местным колоритом. Сначала о том, как двое молодых и красивых увидели друг друга в храме. Она, естественно, была замужем за старым и противным мужиком лет тридцати. Который, гад такой, уплыл по обычным для Отвина делам, пиратствовать и торговать. Безответственно оставив молодую жену одну дома.

У местных не было телевизора, зато были длинные вечера. Поэтому местные песни состояли не из трех куплетов, а как настоящая поэма, из трех актов. Важно было содержание, поэтому иногда строчки складывались вопреки рифме и ритму. Сперат глотнул из фляги, потому как песня все не кончалась. Молодые, после не продолжительных препонов, снюхались и стали проводить ночи вместе. Но потом, старик-муж вернулся и все им испортил. В конце-концов, любовники мужика убили. К несчастью, их сдала мегера-соседка, которая и до этого им малину портила. И их приговорили к сожжению на костре. Одновременному. Полная чушь, в Отвине дерево еще дороже чем в Караэне. Просто родственники бы прирезали обоих и дело с концом. Кончались песня, как тут было принято — все умерли. Никакого неожиданного поворота. В этом конкретном случае, пока влюбленные жарились на костре привязанные лицом друг другу, они еще шесть куплетов признавались в любви.

Ах, нет смерти лучше, чем глядя на тебя, любимая!

Ах, то не жар огня, а пламя моей любви к тебе!

О, как я счастлив сейчас! Ведь я умираю в твоих объятьях!

Допел Сперат последние строчки от лица молодого любовника и замолчал.

Когда он закончил, девочки долго сидели не шевелясь. А потом, Гвена, внезапно, шмыгнула носом. И сказала:

— Сператик, ты так красиво поешь. И песня очень хорошая. Я ещё не слышала такой красивой песни.

— Я сам её написал, — вполголоса буркнул мой оруженосец. И покосился на Гвену, слабо освещенную лампадкой. Красноватые отблески трепещущего на дне лодки огонька придавали ей жутковатый вид.

— Правда? — Гвена аж руками всплеснула, едва пиломеч в воду не уронив. Я прям даже издалека почувствовал, как Сперат зарделся.

— Да. Он не врет, — сказала Эглантайн непривычно дрожащим голосом.

— Там что, огонек впереди? — прервал я минуту славы Сперата. Я не нарочно, честное слово.

Вскоре мы пристали к точно такой же пристани, с которой отплыли. Тут нашлось несколько лодок, аккуратно намотанная на козлы, будто для просушки, толстая веревка и проход. Очень похоже, на начало коридора, точно такого же, по которому мы сюда попали. Вот только этот был заложен грубой кладкой из рваного камня с узкой деревянной дверью в нем. Подергав дверь за кожаную ручку и убедившись, что она заперта, я отошел в сторону и сделал приглашающий жест для Гвены.