Он поднялся и вышел вместе с Флинтом. Перфильев тоже встал, буркнул: «Горничную поищу…» – и исчез за дверью.

    Каргин посмотрел на девушку, потом отвел глаза – почудилось, что взгляд его Ксению смущает. Она сидела, опустив голову, сцепив пальцы на коленке; русые волосы растрепались, создавая странную иллюзию – будто лицо закрыто невесомой шелковой чадрой. Совсем не похожая на Кэти и вызывающая другие чувства… Жалость? Нет, скорей желание помочь. Если она нуждалась в помощи…

    – Как ты сюда попала? – спросил он.

    Ответ был неопределенным:

    – Привезли…

    – По своей воле?

    – Как бы по своей. Учить обещали. Танцам.

    – И что?

    – Обманули.

    – Любишь танцевать?

    – Да.

    Она была на редкость немногословной.

    – Домой хочешь?

    – Хочу.

    – А боишься чего? Сейчас чего боишься? Я ведь вижу!

    Ксюшины губы задрожали.

    – Боюсь домой идти.

    – Почему?

    – Там… там Керим.

    – Кто такой?

    – Сутенер… мой сутенер…

    – Во-от как! – с внезапно вспыхнувшей яростью протянул Каргин. – Сутенер, значит! Его ты и боишься?

    – Да.

    – Хочешь, пошлю человека, и не будет Керима?

    – Нет, Алексей Николаевич, не надо, прошу вас! Раньше смерти ему желала, а теперь не хочу. Он такой, какой есть. Я… я сама виновата… Мама предупреждала, говорила: не верь…

    – Ладно, – сказал Каргин, подумал и добавил: – Вот что, Ксюша, день у меня сегодня счастливый, а занимался я всякой ерундой и чушью. Нужно хоть одно доброе дело сделать – тем более, что мы тебе обязаны… Останешься у нас. Пока сиделкой тебя назначаю, а там посмотрим.

    – Сидеть-то с кем? Все вроде бы здоровые…

    – Будут и больные. На этот счет не беспокойся.

    Вошел Перфильев со стопкой белья на руках, протянул его Ксюше.

    – Бери. В моей спальне ляжешь, а я здесь на диване размещусь. Голодная?

    – Нет. Я мороженое съела.

    Перфильев фыркнул, сунул ей белье и показал в сторону спальни.

    – Раз есть не хочешь, спать иди. Давай, давай, не стесняйся!

    Когда Ксения скрылась за дверью, он вздохнул и произнес:

    – Что ж это деется, Леха? Торгуют нашими девками напропалую, и сюда везут, и к туркам, и в африки с европами… Да еще лучших выбирают, самых красивых! И парней тащат, которые мозговитые… Что там наши нефть и сталь! Вот вывезут из России весь ум и всю красоту, и будем мы лет через двадцать нацией дебилов и уродов… Что делать, Леха?

    Каргин промолчал. Горькая правда была в этих словах, гнев бессилия, и вдруг подумалось ему, что он, со всеми своими миллиардами, не столь могуч, как кажется.