После этого прошел еще целый год, и лишь когда 1551-й спешил на смену 1550-му, Елизавета получила приглашение приехать ко двору на Рождество. Она и раньше приезжала туда ненадолго, чтобы встретиться с братом, но ни разу не оставалась при дворе длительное время и не появлялась там во время праздников.

— Ах, Кэт, — сказала она мне, с сияющими глазами показывая пергамент, собственноручно подписанный ее царственным братом, — возможно, теперь, когда всем распоряжается граф Уорик, я смогу видеть своих родных чаще!

Хотя ехать нам предстояло только через два дня, Елизавета сразу же начала сама укладывать вещи — одеяния в черных и серых тонах, коим стала отдавать предпочтение. Волосы принцессы были зачесаны на затылок и покрыты строгим головным убором, а по спине рассыпались, как было модно у девушек. На длинных изящных пальцах, которые Елизавета, бывало, так любила украшать, не было даже простого колечка без камней. Но мое сердце радовалось, когда я видела ее снова оживленной и веселой. На щеках принцессы даже появился легкий румянец, а от зимнего ветра, я знала, ее щеки раскраснеются еще больше.

Меня приятно поразило и то, что по дороге в Лондон люди приветствовали Елизавету тепло, даже восторженно. Ласково приняли ее и при дворе, где она встретилась с братом. (Если мне не изменяет память, Мария, хоть ее тоже приглашали, предпочла в том году не приезжать на Святки: она знала, что брат будет настаивать, чтобы она присутствовала на всех протестантских богослужениях. Меня ее отсутствие огорчило — я ведь надеялась поблагодарить ее высочество за те рекомендации, которые она мне дала. Да, кстати, — Джон Дадли, который теперь стоял за троном короля Эдуарда, великодушно простил Сомерсета и освободил его из тюрьмы, тем самым увеличив свою популярность в народе. Впрочем, Сесил утверждал, что граф лишь подготавливает новое падение соперника. В любом случае, Сомерсетов ко двору не пригласили.)

Но я не могу не вспомнить фразы, которыми обменивались люди и на дорогах, и при дворе, завидев Елизавету, — фразы, вселявшие в меня надежду: «Как! И об этой серенькой мышке говорят, что она такая же распутница, как и ее мамаша?» «Тьфу на сплетни — гляньте только, как скромно она одета!» «Дочка Анны Болейн — истинная англичанка; она взяла все лучшее и из новой веры, и из наследия Тюдоров». «Клянусь, я в жизни не видывал девицы с более невинными глазами! Что там за ерунду болтают про нее и про этого негодяя лорд-адмирала!»

Ах, какая умница моя девочка! Не сомневаюсь, что с этого блестящего хода и началось создание образа чистой и сильной королевы-девственницы. Но сперва ей предстояло еще многое, очень многое вытерпеть.

Дворец Уайтхолл,

Святки 1550–1551 года

Мне, как и Елизавете, мужественный темноволосый красавец Джон Дадли, граф Уорик, нравился куда больше, чем холодный и надменный Эдуард Сеймур, герцог Сомерсет. Не стоит заблуждаться: Уорик был ничуть не менее честолюбивым, но почему-то внушал гораздо большую симпатию. У него было пять замечательных сыновей, с которыми он, кажется, отлично ладил. Среди них был и Роберт, школьный товарищ короля и Елизаветы, которой он так нравился в детстве. Она и поныне называла его запросто — Робином. Но сейчас им обоим было уже по семнадцать, и Елизавета краснела всякий раз, когда он шутил с ней, называл ее Бесс, даже смотрел в ее сторону. Хотя я с подозрением поглядывала на возможных ухажеров, особенно после истории с Томом Сеймуром, этот юноша, несомненно, был безобиден.