В доме пахло растопленными печами, воском и чем-то еще, туалетной, или как тут говорят «Кельнской водой». Этот запах неизменно ассоциировался у меня с Анастасией Григорьевной.

Я прошел в свою комнату на втором этаже. А топили дом точно для меня. Внизу кости от жара ломило. А вот на втором этаже как раз комфортная температура оказалась.

Моя невеста сидела перед большим зеркалом, в то время как ее помощница, Глаша, колдовала над прической моей красавицы. Анастасия через зеркало поймала мой взгляд, и ее лицо озарилось теплой, искренней улыбкой.

— Ты пахнешь как артиллерийский редут после жестокой баталии, — ласково пожурила она меня, не поворачивая головы, чтобы не мешать Глаше, это своего рода парикмахер по вызову, укладывать сложный локон над ушком. — Неужели эти твои железки стоят того, чтобы морозить себя на полигоне с самого рассвета? Вот таким был и мой батюшка, до того, как потерял ногу и… волю

Я подошел ближе, положил руки на ее обнаженные, еще не прикрытые шалью плечи. Кожа была теплой и нежной, как шелк.

— Эти железяки, Настенька, однажды могут спасти нас всех, — тихо ответил я, глядя в отражение ее глубоких, чуть тревожных глаз. — Они нужны России.

— Ты опять о войне, — вздохнула она, и улыбка слегка померкла. — Весь город только и говорит, что о твоих мрачных предсказаниях. Говорят, что ты не веришь в Тильзитский мир.

Вот… Я тоже заметил, какой именно нарратив распространяется. Еще и Ловишниковы пожурили меня:

— Ваши сказания о грядущей войне могут высмеиваться, Сергей Федорович. Будьте с ними осторожнее, — сказал мне по-дружески полковник.

Я посмотрел на будущую жену. Странно и одновременно обнадеживающе: я еще ни разу не усомнился в своем решении. Как бы не складывалась жизнь, я хочу, чтобы рядом была Настя, Андрюша… И тещу устроим и Алешку.

— В него не верят только дураки и те, кто не умеет считать экономические убытки нашей страны от континентальной блокады, — я мягко поцеловал её в макушку. — Но давай не будем об этом сейчас. Сегодня мы должны блистать. Сам принц Георгий Петрович Ольденбургский жалует нас своим вниманием.

Анастасия чуть отстранилась, Глаша подала ей изящное платье из тончайшего светло-зеленого муслина, сшитое по последней парижской моде — ампир, с завышенной талией, перехваченной золотистой лентой.

— Мы договаривались, Настя, — настороженно сказал я.

— Да. Я в порядке, — сказала она.

Мы говорили о том, что никто, даже мы сами, не должны думать, или показывать видом, что Настя и принц имеют свою тайну. И для этого нужно словно бы забыть о случившемся.

— Ты великолепна! — сказал я, любуясь Настей. — Готова?

— Да!

— Ну так пошли удивлять и всем показывать, столь Дьячковы сильны, особенно, когда вместе, — усмехнулся я.

— Ну пошли!

Глава 21

19 сентября, 1810 год, Ярославль.

Какая же она всё-таки красивая. Настя прихорашивалась перед большим зеркалом, в свете мерцающих восковых свечей, а я просто стоял в тени и смотрел, откровенно любуясь своей женщиной. В голове, словно назло, всплывали жаркие, пикантные подробности нашей единственной пока близости.

Каждое движение её изящных рук, поправляющих непослушный локон, каждое скольжение шелка по её плечам отзывалось первобытным зовом, инстинкт размножения говорил о том, что не только разумом своим я живу. Желание накатило так резко, что захотелось вот прямо сейчас подойти, обнять, отбросить все эти сложные наряды и никуда не ехать.