И тут случилось непредвиденное. Увидев своего мальчика живым и невредимым, вдова, до этого момента державшаяся исключительно на стальном стержне материнского отчаяния, внезапно размякла. Словно из нее вынули пружину. Она качнулась и начала оседать прямо на те самые холодные, грязные камни, которые только что яростно пробивала своей тростью.

Все вокруг замерли, словно завороженные ледяным дыханием этой женщины, не в силах пошевелить и пальцем. Я оказался ближе всех. Бросив Настю, я рванулся вперед и успел подхватить падающую баронессу, тяжело перехватывая ее костлявое, невесомое тело на руки.

Резкое движение отдалось в плече ослепительной вспышкой боли.

— Чего стоите, доктор⁈ — рявкнул я в толпу гусар. — Берг, сюда!

Доктор, стоявший на крыльце, лишь глупо заморгал осоловелыми глазами. Он умудрился набраться сильнее всех. И как этот пьяный в стельку эскулап вообще порывался приехать ко мне вечером и менять повязку⁈ В каком состоянии он собирался ковыряться в моей ране?

— Вы же ранены, Дьячков! — вынырнул из оцепенения майор Гаврилов, бросаясь ко мне и решительно перехватывая из моих рук бесчувственную ношу.

И он был чертовски прав. После крепких объятий Насти, а теперь еще и после того, как я резко напряг простреленную мышцу, ловя вдову, я отчетливо почувствовал, как по руке под сюртуком побежала горячая струйка. Повязка промокла насквозь. Надо же было додуматься — потащиться на попойку сразу после того, как свинцовая пуля вырвала из меня клок живой плоти. Старый дурак!

Гаврилов легко занес баронессу в трактир. Половые, быстро оценив ситуацию, в мгновение ока смели с ближайшего дубового стола грязную посуду и раскатали поверх него чистую белоснежную скатерть. Туда старушку и уложили.

Молодой барон тут же рухнул перед столом на колени, схватил бессильно свесившуюся руку матери и принялся что-то бессвязно причитать, размазывая по щекам пьяные слезы.

Следом за ним в зал вломился еще один персонаж. Он бесцеремонно, словно тоже частично лишился рассудка, расталкивал локтями толпящихся и отчаянно ничего не понимающих гусар. Это был тот самый грузный мужик, Афанасий, который еще утром пытался предотвратить нашу дуэль. Доверенное лицо семьи.

Баронесса с хрипом втянула воздух. Приоткрыла один глаз, затем второй. Расфокусированный взгляд заметался по бревенчатому потолку, потом сфокусировался на залитом слезами лице сына. Рядом тяжело дышал Афанасий.

— Афанасий… ты? — безжизненным, шелестящим голосом произнесла вдова. И тут же сжала пальцы на рукаве Кольберга. — Сын мой! Живой…

— Воды! Быстро! — скомандовал я трактирщику, зажимая плечо рукой.

Нет, прямо сейчас передо мной лежала не всесильная интриганка, не опасный враг, которого нужно уничтожить. Это была всего лишь сломленная страхом старая женщина, которая в эту секунду требовала простой человеческой эмпатии и сочувствия.

И, может быть, позже, в холодном рассудке, я и пожалею о своей минутной слабости, но прямо сейчас я искренне ей сопереживал и хотел, чтобы она пришла в себя. Гнать от себя эти нормальные, живые человеческие эмоции я не собирался ни в коем разе. Я не машина для убийства.

— Ты жив… Что… что произошло? — приходя в себя и тяжело опираясь на локти, хрипло спросила Кольберг. Она не сводила лихорадочно блестящих глаз с сына.

Афанасий бережно помог ей сесть, отряхивая с подола ее тяжелого темно-фиолетового бархатного платья мелкие камушки.

И тут вдова посмотрела на меня. Взгляд моментально изменился.