— … венчается рабе Божей Анастасии… — густым, обволакивающим басом выводил батюшка, а я никак не мог унять мелкую, предательскую дрожь в коленях.

Сзади меня стоял Аркадий Игнатьевич и тоже несколько отвлекал. Он так пыхтел, словно держал надо мной не изящную венчальную корону, а пудовую гирю. Можно было бы подумать, что мой шафер вчера изрядно перебрал в трактире «У заставы», снимая предсвадебный мандраж, но, судя по бледному лицу и испарине на лбу — нет.

Аркадий к таинству подошел со всей мыслимой серьезностью и перед венчанием даже честно постился, отчего теперь откровенно слабел ногами в духоте храма. По крайней мере, такие сведения были у меня.

Сентябрь — самый тот период, чтобы жениться. Урожай уже собрали, житницы полны, так что мука, хлеб, да и мясо на рынках не так чтобы сильно дорогие. Столы для гостей можно накрыть богато, по-купечески, не пробив при этом брешь в скромном жалованье преподавателя.

Да, впрочем, какое мне сейчас было дело до цен на овес и говядину! Все эти сугубо практичные, приземленные мысли крутились в голове лишь для того, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Потому что она ускользала.

Священник монотонно читал молитву, а я, повинуясь какому-то странному инстинкту, скользнул взглядом по толпе приглашенных. Много людей я не приглашал. Так… несколько условно друзей, но больше, что даже забавляло, условных врагов.

И тут, в полутени за массивной колонной, я встретился взглядом с Кольберг. Баронесса стояла чуть поодаль от основной толпы разодетых дам. Строгое закрытое платье глубокого винного цвета, на плечах — темный соболь. Никаких кричащих украшений, только нитка крупного жемчуга. Поймав мой взгляд, баронесса едва заметно кивнула.

И не понять было до конца, что именно этим жестом хотела сказать вдова. Или, что «ты погоди, скоро я прирежу тебя»; или все же «я остаюсь благодарной за то, что сохранил жизнь моему сыны, и что все договоренности в силе».

Память тут же услужливо подкинула мне тот вечер, когда состоялась дуэль и мы поговорили с баронессой по душам и на разрыв голосовых связок, ибо и я позволил себе покричать.

Баронесса принимала тогда меня в своей малой гостиной, отделанной зеленым шелком. Она сидела в кресле с высокой спинкой, словно на троне, и задумчиво помешивала серебряной ложечкой чай в тонкой фарфоровой чашке.

— Итак, ты знаешь мою тайну… Я знаю тайну Настаськи…

— Анастасии Григорьевне, позвольте. И это уже и моя тайна. И что тогда? Станем охотиться друг за другом? Или все же договоримся? — говорил я.

— Ты опасный человек, — баронесса отставила чашку. Ее взгляд стал цепким, колючим. — Умный, дерзкий, не имеющий здесь корней, но стремительно обрастающий связями. Как из безнадежного вышел вот этот… Нет, я войне всегда предпочитаю мир. Но… мой сын — он для меня все. И если…

— Я уже сохранил жизнь ему. Договоримся, и вопрос вовсе перестанет нас тревожить.

— Перестань перебивать меня, мальчишка! — выкрикнула тогда Кольберг.

А я так и не сразу ответил. Для человека, который еще помнит, что он был стариком, «мальчишка» звучит, как комплемент.

— Согласна ли ты, раба Божия Анастасия… — между тем продолжал басить батюшка, и его голос гулким, торжественным эхом отражался от расписанных сводов собора.

— Согласна, — едва слышно, дрожащим от волнения и внутреннего трепета голосом отвечала Настя.

Похоже, что для нее этот древний обряд значил куда как больше, чем для меня. Я, конечно, тоже изрядно нервничал, но скорее по привычке, словно стоял не перед алтарем в девятнадцатом веке, а в обычном ЗАГСе своей прошлой жизни.