Так уж исторически срослось, что Павел Иванович составлял ярую, непримиримую оппозицию Карамзину. Нынешний наш грозный проверяющий слыл одним из столпов архаизма, ратуя за исконно русские, традиционные слова в литературе и выступая категорически против любых заимствований из чужих языков. Карамзин же, напротив, полагал, что нам не нужно изобретать деревянный велосипед (тем более, что никакого еще не изобретено), когда можно смело использовать мировой, читай европейский, опыт и изящную словесность. К слову, это была одна из причин, почему я Николая Михайловича, мягко сказать, недолюбливал — слишком уж он заискивал перед всем иностранным.

Но самое забавное в этой ситуации заключалось в другом. Непреклонный радетель за чистоту русского языка Голенищев-Кутузов в быту постоянно и весьма бегло изъяснялся на французском! Это делало наше общение с ним несколько… сюрреалистичным. Я, играя свою роль, старался вворачивать в речь тяжеловесные обороты в стилистике древнерусского языка, а он на голубом глазу отвечал мне изящным парижским прононсом. Вот такой вот у нас выходил традиционно русский разговор.

— И что же, mon cher ami Сергей Федорович, — вальяжно поинтересовался Павел Иванович, когда наша карета уже подъезжала к трактиру. — Вы из одного котла будете кормить тем самым русским соусом нас всех?

— Смею заметить, ваше превосходительство, что снедать мы изволим из того, что с любовью приготовят повара в сей харчевне, — степенно ответил я, мысленно усмехаясь. — Ну а я лишь подсказывал им из того, что сам знал и что умел.

— И музей вы изладили такой, что просто загляденье, un vrai chef-d'œuvre! — покачал головой инспектор. — Я ведь не поленился, поспрашивал ваших гимназистов. Так они в один голос назвали именно вас своим лучшим наставником. А ведь вы служите-то всего ничего, с сентября, насколько я успел понять из формулярных списков. И это после того, как еще в конце августа вы оказались в центре грандиозного скандала в Петербурге…

Голенищев-Кутузов откровенно смаковал тот факт, что я прилюдно послал к черту ненавистного ему Карамзина.

Глядя на его благообразное лицо, я четко понимал: Павел Иванович — человек-дрянь, просто приготовлен под другим соусом и подан на дорогом блюде. Жесткий, мстительный бюрократ. Стоило только директору Никанору Федоровичу Покровскому замешкаться и не предоставить вовремя какие-то въедливые документы о финансовой деятельности гимназии, как инспектор тут же, росчерком пера, отстранил директора от дел. А как только его брат, Герасим Федорович, попытался вступиться за родственника, Голенищев-Кутузов снял с должности проректора Демидовского лицея и его. Так сказать, «до окончательного разъяснения всех обстоятельств».

Рубил с плеча всех и каждого, не жалея ни седин, ни заслуг. И потому сейчас на меня с такой немой мольбой смотрели оба брата Покровские, в обязательном порядке приглашенные на свадьбу. Они смотрели на меня как на Спасителя. Как на единственного человека, способного своей дерзостью и внезапным фавором уговорить страшного проверяющего сменить гнев на милость.

— Ваше превосходительство, — улучив момент, начал я. — А когда вам будет угодно поговорить о тех новых проектах, которые я имел честь подготовить для вашего рассмотрения?

В ту же секунду я получил весьма ощутимый и болезненный укол острым ноготком в бедро от сидевшей рядом Анастасии Григорьевны.

Она была абсолютно права: у нас вообще-то день венчания, свадьба. Не время для служебных дел. Вот только подобные персоны и подобные возможности — как приезд шефа Московского университета и человека, обладающего прямой протекцией самого министра просвещения, — это тот редчайший шанс, упускать который было бы преступлением против собственного будущего.