— Я весьма ценю ваше неуемное рвение по службе, — благосклонно кивнул Голенищев-Кутузов, сделав вид, что не заметил маневров моей молодой жены. — Но пока достаточно и того, что я утвердил ваш проект музея. Остальные прожекты нужно будет изучить со всем тщанием. Я пробуду в Ярославле еще несколько дней, и думаю, что послезавтра мы с вами сможем встретиться тет-а-тет и всё обстоятельно обсудить. Смею надеяться, что не ошибся в вас, и что ваше пребывание в ярославской глуши — это лишь грубое стечение обстоятельств. Мелкая месть малодушных людей, которые не способны отстоять свою точку зрения в честном, достойном споре.

Последние слова Павел Иванович произнес уже тогда, когда карета мягко остановилась у крыльца «На заставе».

Ну а потом началось веселье. Оказавшись внутри роскошно украшенного зала, все и каждый наперебой старались угодить высокому столичному гостю. Исключением была разве что старушка Кольберг, которой от наличия Голенищева-Кутузова было ни холодно ни жарко — у нее хватало собственных рычагов влияния.

А вот Самойлов так и вился ужом вокруг тайного советника: ему кровь из носу нужно было согласовать с инспектором вопросы финансирования строительства нового здания гимназии, чтобы потом уже с легким сердцем подавать бумаги на рассмотрение генерал-губернатору Ольденбургскому. Я понимал, что тут имеет место обман, но пока промолчал. Посмотрим еще, как Самойлов действовать будет.

Есть у меня мысль именно через него закупить штуцеры. Уже понимаю, что кто-кто, а этот делец достанет все, что нужно и даже больше.

Меня же, наконец, полностью поглотил сам праздник. И пусть я на собственной свадьбе не столько отдыхал, сколько работал, контролируя каждую мелочь — такая работа была мне вполне по силам и даже в радость.

Тем более что душу грела мысль: вскоре целый дом окажется в нашем полном, личном распоряжении. Госпожа Кольберг сделала нам еще один небольшой, но весьма кстати пришедшийся свадебный подарок — щедро выделила на два дня для молодоженов одну из своих лучших, уединенных светлиц, чтобы никто не посмел тревожить наш покой.

Можно денек отдохнуть, даже нужно. А потом много, очень много работы. Музей, Фонд, тренировки, уроки… И это далеко не все из списка первоочередного.

Глава 8

30 сентября 1810 года, Ярославль.

В первой своей жизни я был твердо уверен, что всё наше бытие — это вообще не про счастье. Это про долг, про суровый выбор, про вечное преодоление препятствий на жизненном пути. Про любовь к близким и Родине, да, но без всяких розовых иллюзий: ведь и близкие нередко бьют в спину, и отечество далеко не всегда бывает к тебе справедливо.

Жизнь казалась мне полосой препятствий с редкими, короткими привалами радости. Эти моменты лишь слегка подкрашивали тусклые будни, не меняя общей картины. Но они же и наполняли надеждой. Всегда ждешь мимолетных моментов радости, они проходят, снова ждешь.

Но сейчас, глядя на это идеальное Божье создание, мирно спящее рядом, я понимал: моя железобетонная философия дала огромную трещину. Правильно говорят — век живи, век учись. Исходя из своей ситуации, я бы добавил: можно прожить и два века, но так до конца и не понять самых главных законов природы.

Теперь нет мимолетных моментов, один, сплошной пожар, который горит во меня. Это счастье. Оно со мной, несмотря на то, что много проблем вокруг, дел, которые требуют решения.

То, что со мной происходило сейчас, я не мог объяснить рационально. По всей видимости, я впервые по-настоящему любил.