Комнату Радал ненавидел, но не признавался в этом никому.

Слегка прибравшись, он распахнул оконные створки. В помещение ворвался свежий ветер, разом ожили звуки — голоса на улице, шум листвы. Вдали послышался тонкий свист — кто-то прилетел, не иначе. Интернат находился в лесу, посадочная площадка рядом с ним имелась одна-единственная, и флаеры садились тут далеко не каждый день. Выглянув, Радал увидел, что часть детей, игравших на площадке, побежала смотреть, кто прилетел.

— Скука, — пробормотал мальчик. — Всё одинаковое.

* * *

По-настоящему Санни звали Мари Шалеру. Впрочем, кажется, именно это имя было для неё не подлинным, а «взятым»; об этом Санни обмолвилась ещё в первую встречу, но с тех пор словно забыла.

— Санни! — громко закричал кто-то из младших. — Санни, привет! А когда на море поедем?

Ну всё, если уцепят, это минут на двадцать. Малышня её обожала. О! Ещё не успела выйти со стоянки флаеров, а уже увидела его в окне, замахала рукой.

Что-то в её фигуре показалось Радалу неправильным, непривычным каким-то. Радал присмотрелся. Так, малышню отогнала, хорошо… Сейчас придёт.

Спустя минуту дверь распахнулась.

— Привет! — Радал соскочил с подоконника и подошёл к ней. — А… а что ты… Господи, что ты с собой сделала?!

— Что, сильно заметно? — Она улыбалась. — Непривычно? Такова сё ля ви, как говорят французы. Ты не представляешь, насколько легче жить без этих буферов.

«Да уж, — подумал Радал в шоке. — Рехнуться можно. Надо же, и не знал, что здешние технологии позволяют творить такое со своим телом».

Если раньше Санни была обладательницей весьма, скажем так, соблазнительных форм (правда, она пыталась их скрывать под свободной одеждой, но всё равно было заметно), то теперь её фигура напоминала… ну, может, не мужскую, но вот юношескую очень даже. Кажется, и бёдра сделались гораздо уже.

Радал даже головой потряс, своим глазам не веря.

— Санни, зачем? — спросил он жалобно.

— Представь, что я делаю доклад в эвенском Сенате, и все присутствующие думают не о том, что я говорю, а о моей половой принадлежности, — сказала Санни. — Мне хватило с лихвой последних лет. Лучше скажи, что у тебя нового? Рауль картину привёз, я видела — здорово у тебя выходит.

Радал улыбнулся.

— Стараюсь, — сказал он. — А дела… да никак, наверно. Учусь.

— Мне Полина рассказывала, — кивнула Санни. Она расслабленно вздохнула и обвела взглядом комнату.

— Ты что, убирался перед моим приходом? — спросила она. — А во-о-он там в углу шишки валяются, ты их вроде ещё зимой притащил… Или это так и надо?

— Ой, я пропустил, наверно. — Радал смутился. — Да, это я зимой ещё принёс. Сейчас, погоди, выкину…

Через полминуты шишки перекочевали в блок, Радал отряхнул руки и сел на кровать.

— А Полина в тот раз чуть с ума не сошла, за тебя волновалась, — сказала Санни. — Я тоже до сих пор не понимаю, зачем тебе понадобилось спать в лесу? Да ещё на таком морозе.

Радал покраснел, словно Санни застала его за чем-то постыдным. И ничего не ответил — в который уж раз.

Зимой он едва не замёрз — действительно заснул в лесу. А в себя пришёл только в интернате, среди перепуганных учителей и врачей, и всем тогда сказал, что ничего не помнит. И продолжал говорить до сих пор. Шишки — это тоже было важно.