— Хорошо бы, — проговорил Радал. — Наверное, самое главное — верить в то, что это возможно. Я чувствую, что это важно.

Каин кивал в такт его словам. Затем подошёл к столу, снова сел напротив.

— Как же мы дальше будем? — спросил он. — Что же нам делать?

— Я не знаю, Каин, — серьёзно сказал Радал. — Наверное, жить. Главное, чтобы вместе. Я обратно ни за что не вернусь.

— Где жить-то? — Более практичный Каин вздохнул. — Тут, что ли? У тётки? Жрать нечего, одеваться не во что. А соврать, что ты приехал откуда-то, не получится, потому что тётка, крыса, не согласится. Может, убить её, а? — Каин с надеждой посмотрел на Радала. Мы бы тогда тут смогли жить. В этой квартире.

— Ты чего, — осадил его Радал. — Мы не они… Не убийцы. А у вас же интернаты есть какие-нибудь? Мне всё равно где. Была бы крыша. Я бы работать стал.

— Ты её не видел, тётку! — взвился Каин. — Это не человек, животное! Интересов у неё нет, кроме хацтера, в жизни ничего не надо. Днём дороги расчищает, она в СЭХ работает. А вечером пожрёт, покурит да спать завалится. Как доска. Лежит, тупая, вся комната воняет, где не крысами, там химией. Знаешь, гадость какая?

Каину было трудно объяснить новому человеку всю степень своего омерзения. Он ненавидел тётку всеми фибрами души, не без основания считая её первопричиной своих несчастий. Она ничего не умела, не хотела и не могла. Она была никчёмнее, чем крыса в дыре, та хоть что-то полезное делала, по мнению Каина. Хотя бы жрала объедки. А вот тётка… Каин скривился от бессилия, но Радал вдруг ощутил всю меру отчаяния друга.

— Пока она тут, мы не сможем быть вместе, — добавил Каин. — Тебя в приют отправят, на государство. А меня она не отпустит. Кто у неё будет сигареты тушить?

— А ты не можешь сам от неё уйти? Объяснить, что она, ну… плохо с тобой обращается, что ты не хочешь с ней жить. И мы бы тогда вместе были в интернате. Или что тут у вас. Вместе мы уж наверняка не пропадём!

— Не могу я уйти, мне шестнадцати нет ещё, — мрачно ответил Каин. — Она меня сама решила оставить. Ну и оставила. Я права не имею. И ты тоже не имеешь. Нам до шестнадцати ещё полгода. Если бы её не было, мы бы их тут прожили, а всем бы сказали, что она… ну уехала, что ли. Из СЭХ её тут же уволили бы, и всё. Кому она нужна, метёлка?

— А она скоро вернётся? — спросил Радал. — Может, поговорить с ней?

Каин взглянул в окно, в подступающие синие сумерки.

— Скоро, — с неприязнью ответил он. — Только поговорить не получится. Сегодня шестой день, а завтра — пустой. А перед пустым днём они всей бригадой курят сволочи. Придёт обкуренная, крыса. Как же я ненавижу когда люди себе так мозги поганят, — с ненавистью добавил он. А потом вдруг осёкся и посмотрел на Радала с удивлением. — Ради, слушай. Чего-то до меня только сейчас допёрло. Мы с тобой на каком языке говорим?

— Хм… — озадаченно проговорил Радал. — Да, и правда странно. Знаешь, я до города на автобусе ехал, расспрашивал шофёра и ещё удивился, откуда он знает русский. Но не стал спрашивать, мало ли. Это язык той страны где я жил на Терре. Он мне не родной.

— Ну и дела. — Каин оживился. — Тётка придёт — проверим. Вот уж кто-кто, а она точно никакие языки не знает.

Они говорили и говорили, и всё никак не могли остановиться. Тем, как оказалось, было множество, и они разговаривая, то падали в пропасть отчаяния — что же делать, как жить дальше? — то впадали в эйфорию.