Бег переставал оказывать проясняющее воздействие на ее мысли. В последние дни ей казалось, что она физически преследует ответы на нескончаемую череду вопросов. Но как бы быстро она ни бежала, ей было их не догнать.

«Как жить дальше?»

Она принимала лекарства, спала по шесть-семь часов в день и старалась вести обычную жизнь в Гарварде. Она чувствовала себя обманщицей, когда приходила на работу и вела себя так, будто все прекрасно и так будет всегда, будто она профессор, который вовсе не страдает прогрессирующей нейродегенеративной болезнью.

Повседневная профессорская деятельность не требует большой отчетности. У нее не было бухгалтерской книги, она не должна была производить установленное количество изделий или писать ежедневные отчеты. У нее оставалось право на ошибку, но на сколько ошибок? В конечном счете она все хуже будет справляться со своими обязанностями и опустится до уровня, когда это станет всем заметно и недопустимо. Элис хотела покинуть Гарвард до того, как это произойдет, до того, как пойдут слухи и ее начнут жалеть, но у нее не было гарантий, что она поймет, когда этот момент наступит.

И хотя мысль о том, что она излишне затянет с уходом, была пугающей, мысль о том, чтобы покинуть Гарвард, страшила ее еще больше. Кем она станет, когда перестанет быть профессором психологии в Гарварде?

Надо будет постараться как можно больше времени проводить с Джоном и детьми? Но что это означает? Сидеть рядом с Анной, пока она пишет свои резюме, ходить по пятам за Томом, присутствовать на занятиях Лидии? Как сказать детям, что у каждого из них есть пятьдесят процентов вероятности в будущем пройти через этот ужас? Что, если они станут обвинять ее и возненавидят, как она обвиняла и ненавидела собственного отца?

Очень скоро Джон выйдет на пенсию. Как долго он сможет уделять ей время, не подвергая риску свою карьеру? Сколько она продержится? Два года? Двадцать?

Пусть ранняя болезнь Альцгеймера прогрессирует быстрее, но и люди с таким диагнозом живут гораздо дольше. Это болезнь мозга в относительно молодом и здоровом теле. Она может еще очень долго коптить небо, пока не наступит отвратительный финал.

Она утратит способность самостоятельно есть, разучится говорить, перестанет узнавать Джона и детей. Свернется в позу эмбриона, из-за того что она забудет, как глотать, у нее разовьется пневмония. А Джон, Анна, Том и Лидия решат не лечить ее антибиотиками, и чувство вины прибавится к надежде, что вслед за пневмонией придет нечто, что убьет ее.

Элис остановилась, согнулась пополам, и ее вырвало лазаньей, которую она съела за ланчем. Пройдет еще несколько недель, прежде чем талая вода смоет ее следы.

Элис точно знала, где находится. Она стояла перед епископальной церковью Всех Святых в нескольких кварталах от собственного дома. Она точно знала, где находится, но еще никогда в жизни не чувствовала себя такой потерянной. Зазвонили колокола, напомнив ей звон бабушкиных часов. Повинуясь внутреннему порыву, Элис повернула круглую железную ручку на красной двери и вошла в церковь.

Внутри не было ни души. Она почувствовала облегчение, потому что сама не смогла бы толком объяснить, почему здесь оказалась. Ее мама была еврейка, но отец настоял на том, чтобы она и Энн воспитывались в католической вере. Так что ребенком она каждое воскресенье ходила на мессу, причащалась, исповедовалась и прошла конфирмацию. Но так как мама никогда не принимала в этом участия, Элис очень рано стала сомневаться в значении обрядов. Не получив ответы от отца или церкви, она так и не обрела истинной веры.

Свет уличных фонарей проникал внутрь через готические окна с витражными стеклами, и Элис могла разглядеть почти все. На витражах Иисус в красно-белых одеждах представал в образе пастуха или исцелителя, творящего чудеса. Справа от алтаря было написано: «Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах».