Их дом в Чатеме, построенный в тысяча девятьсот девяностом году, был больше и просторнее, чем дом в Кембридже. Она прошла в кухню. Это помещение не имело ничего общего с их кухней дома. Белые шкафы, белая кухонная техника, белые барные стулья, белый кафельный пол, вся эта белизна нарушалась только столешницами из мыльного камня и вкраплениями кобальтового синего в керамических и стеклянных контейнерах. Это было похоже на выполненную синим мелком книжную иллюстрацию.

Две тарелки и грязные салфетки на барной стойке свидетельствовали о том, что на ужин были спагетти с красным соусом. В одном из бокалов остался глоток белого вина. С отстраненной заинтересованностью судебного эксперта Элис взяла его в руки и пригубила. Вино еще не нагрелось и было холодным. Этого ей хватило. Она взглянула на часы. Начало десятого.

Они жили в Чатеме уже около недели. В прошлые годы, чтобы переключиться с напряженного графика Гарварда на расслабленный образ жизни на Кейп-Код, ей хватало одной недели — к этому времени она уже читала третью или четвертую книгу. Но в этом году распорядок дня в Гарварде, пусть и очень плотный, был жесткой конструкцией, и существовать в нем было комфортно. Собрания, симпозиумы, лекции, как хлебные крошки, помогали ей прожить день и не заблудиться.

Здесь, в Чатеме, у нее не было расписания. Она спала допоздна, ела, когда хотела, принимала решения на месте. Прием лекарств, тест «Бабочка» в компьютере и пробежки с Джоном поддерживали ее в течение дня, как подпорки для книг на библиотечной полке. Но все это не делало структуру достаточно жесткой. Ей нужно больше хлебных крошек, и они должны быть крупнее.

Она часто не могла понять, какое сейчас время суток или даже какой день. Уже не раз случалось, что, сидя за столом, она не знала, какую еду ей подадут. Например, вчера, когда официантка в баре поставила перед ней тарелку с жареными моллюсками, она была готова с энтузиазмом накинуться на оладьи.

Окна в кухне были открыты. Элис посмотрела в сторону дороги. Ни одной машины. В воздухе еще ощущалось тепло прошедшего дня, ветер доносил до нее кваканье лягушек-быков, женский смех и шум волн на Хардингс-бич. Она написала Джону записку и положила рядом с немытой посудой.

Пошла на пляж. Люблю.

Э.

Она вдыхала чистый ночной воздух. Темно-синий холст ночного неба был сплошь проколот яркими звездами, а серп луны казался нарисованным. Было еще не так темно, но темнее, чем в это время в Кембридже. Без уличных фонарей, вдалеке от Мейн-стрит, пляж освещали только огни на верандах и в окнах домов, фары редких машин и луна. В Кембридже ей было бы страшно гулять одной в такой темноте, но здесь, в их маленькой курортной общине, она чувствовала себя в полной безопасности.

На стоянке не было ни одной машины, на пляже ни души. Городская полиция не приветствовала ночную активность. В этот час ничто не нарушало покой — ни крики детей или чаек, ни преследующие повсеместно разговоры по сотовым телефонам, ни беспокойство о том, чтобы не забыть вовремя уйти и не опоздать куда-то еще.

Она подошла к кромке воды. Теплые океанские волны лизнули ей ноги. Вода на Хардингс-бич, который смотрел на Нантакет — Саунд, была на добрых десять градусов теплее, чем на соседних, открытых для холодной Атлантики пляжах.

Сначала Элис сняла блузку и бюстгальтер, потом одним движением выскользнула из юбки и трусиков и вошла в воду. Вода, не замусоренная водорослями, как во время прибоя, ласкала кожу. Элис медленно плыла на спине, любовалась флуоресцентными каплями, которые покрывали ее пальцы, как волшебная пыль, и дышала в такт с приливом.