— Думаю, понимаешь. Почему ты не поехал на виллу, чтобы отпраздновать победу над Феллом и полицией? Почему остался здесь и трясешься, будто боишься их вопросов?

— Дело в том, дорогой друг…

— Так в чем же?

— Дело в том, дорогой друг, — громко повторил Хатауэй, — что я не хочу, чтобы они задавали мне вопросы. Вот так! Я могу доказать каждую деталь способа, с помощью которого была убита миссис Ферье, однако не могу объяснить способ, использованный в случае с Гектором Мэтьюзом.

— Мэтьюзом? Мэтьюзом в Берхтесгадене? Ты ведь говорил, что можешь объяснить именно этот случай! Кричал об этом всем и каждому прошлой ночью!

— Я был слишком оптимистичен. Я могу объяснить все, кроме одной очень маленькой детали. Мне не нравится, когда кто-то сомневается или насмехается надо мной. Короче говоря…

— Короче говоря, ты умышленно лгал?

Хатауэй швырнул смятую газету через парапет в реку. Даже его лысая голова выражала нешуточную злобу.

— Я не лгал, — отрезал он, — не терплю, когда меня называют лгуном.

— Тогда как это называется? Нитробензол, очевидно, оставляет следы в теле жертвы?

— Естественно.

— Значит, на самом деле не существует никакой тайны о способе, которым была убита миссис Ферье? Он отличался от того, который использовали в случае с Мэтьюзом?

— Нет тайны? Другой способ? — Хатауэй перевел дыхание, чтобы не задохнуться от собственной честности. — Думаю, тебе следовало бы знать, мой славный друг, что в обоих случаях применялся один и тот же способ. Сегодня утром я завтракал в обществе миссис Ферье, так вот она ничего не ела и не пила, точно так же, как и Мэтьюз в свое время. Инъекции с ядом ей тоже не делали, и никто не подходил к ней с ядом. Тайна, если ты желаешь это так называть, по-прежнему остается.

— Значит, ты не можешь объяснить эти две смерти? Брось курить, отвечай! Почему ты не можешь объяснить эти смерти?

— Потому что… — Хатауэй снова замолчал, но уже по другой причине.

Вначале он просто смотрел в сторону «Отель дю Рон», но затем его взгляд стал внимательнее. К отелю подъехала полицейская машина и остановилась у входа. Из нее вышли Филип Ферье, месье Гюстав Обертен и доктор Гидеон Фелл.

Брайан понял, что последние двое приехали, чтобы допросить Хатауэя, а это означало, что очень скоро очередь дойдет и до Одри. Он непроизвольно поднял глаза, чтобы увидеть светящиеся окна своей гостиной на шестом этаже дома, стоящего напротив.

Однако окна гостиной были темны, как и все остальные окна его квартиры.

Брайана охватила тихая паника. Пересчитав все окна вдоль и поперек, он убедился, что не ошибся: это была его квартира и его окна. Он сам на мгновение погрузился в подобную пустоту.

Хатауэй, протянув к нему руку, протараторил какой-то вопрос, но Брайан его не слышал. Не замечая ничего вокруг и не отрывая взгляда от окон, он побежал через улицу наперерез какой-то машине, которая подала оглушительный сигнал, прежде чем его пропустить.

Вбежав в дом и уже добравшись до лифта, Брайан вдруг вспомнил вопрос, который с самого утра собирался задать Хатауэю, но конечно же забыл это сделать.

Однако теперь было не до него. К беспокойству об Одри добавилось еще одно: уже находясь в коридоре шестого этажа, он засунул руку в карман, чтобы достать ключ от наружной двери квартиры, и с ужасом обнаружил, что его там нет.

Дурак! Идиот!

Брайан вспомнил, что положил ключ для мадам Дюваллон на переносной бар и не удосужился взять его оттуда. А когда спустился вниз за чемоданом Одри, о котором, кстати, снова забыл в суматохе встречи с Хатауэем, автоматический замок захлопнулся, и теперь, если с Одри что-то случилось…

Брайан замер.