— Только миссис Ферье, и больше никто?

— Я видел только ее, — ответил Хатауэй, глядя в сторону. — Вам это ни о чем не говорит?

— Сэр, нам хотелось бы, чтобы именно вы сказали нам что-нибудь.

— Что, например?

Атмосфера над этой группой на вид спокойных, словно на совещании, людей, стоявших у лифта, постепенно накалялась и уже была готова взорваться. У входа в дом стоял постовой полицейский. Брайану был виден его силуэт в свете уличного фонаря.

В шахте лифта стало тихо: видимо, кабина остановилась на одном из первых этажей. Доктор Фелл шагнул вперед и нажал кнопку вызова. Раздалось жужжание и скрип начавшей спускаться кабины, но доктор Фелл — взволнованная глыба с красным лицом — настойчиво продолжал держать палец на кнопке, хотя в этом уже не было никакой необходимости.

— Итак, — напомнил Хатауэй.

— Кха-кха-кха! Прав ли я, предполагая, сэр Джералд, что вы сами были не на шутку взволнованы, когда сели в «роллс-ройс» и поехали в город после завтрака?

— Взволнован? Я? Фу-ты! Кто говорит, что я был взволнован?

Это было похоже на лай терьера. Доктор Фелл внимательно посмотрел на него.

— Я лишь хотел упомянуть тот факт, — вежливо заметил он, — что вы даже забыли свою шляпу. Ее и до сих пор нет с вами. Если человек забывает такую великолепную вещь, как эта шляпа, с которой я вас поздравляю и даже немного завидую, это позволяет предположить, что он был расстроен не меньше, чем, к примеру, миссис Ферье, надевшая слаксы с туфлями на высоком каблуке.

— Неужели? И что вы хотите этим сказать?

— Кстати, верное замечание. Говорите! — вмешался Обертен.

— Прошу прощения, сэр! — горячо заговорил доктор Фелл, обращаясь к начальнику полиции. — Вы заставляли меня молчать весь день, и это было ваше право. Однако я не могу допрашивать ваших свидетелей. Я не могу служить и нашим и вашим, что, собственно, и приходилось мне делать сегодня.

— Да, друг мой, — ответил месье Обертен, — кажется, вам досталась именно эта участь.

Грохот лифта становился все громче.

Филип с запавшими глазами, пребывавший, как и Брайан, в состоянии полного отчаяния, сделал жест, как бы пытаясь остановить ускользающую кабину.

— Послушайте, — проговорил он, — поскольку Одри имеет отношение…

— Мы собираемся встретиться с мисс Пейдж, — резко перебил его начальник полиции, — в нужное время. Это может подождать. Что же касается вас, друг мой, — продолжил он, обращаясь к доктору Феллу еще более жестким тоном, — то совершенно очевидно, что вы пытались руководить нами. Однако мне кажется, что вам тоже хотелось бы докопаться до истины, так что задавайте ваши вопросы.

Какое-то мгновение доктор Фелл колебался.

— На самом деле существуют только два самых важных вопроса, остальные — производные от них. Ну что ж, хорошо. — Доктор взглянул на Хатауэя: — Первый вопрос (и он — кха… черт побери! — очень важен) я хотел бы задать вам.

— Ага! И он конечно же касается сегодняшнего утра?

— Нет, — ответил доктор Фелл, особо подчеркнув это слово. — Речь пойдет об альбоме с фотографиями, который находится у вас, и смерти Гектора Мэтьюза семнадцать лет назад.

Всякое упоминание о Гекторе Мэтьюзе действовало на Хатауэя как удар хлыста.

— Когда вы прошлой ночью читали нам лекцию, — продолжал доктор, — вы перечислили способы, которыми этот человек не мог быть убит, размахивая при этом, словно талисманом, этим самым альбомом.