— Совершенно верно, — холодно заметил Хатауэй. — Их там и нет.

С грохотом, достигшим апогея, лифт остановился на первом этаже. Свет из его кабины осветил сквозь стеклянную панель лица стоявших на площадке. Доктор Фелл, собравшийся было открыть дверь лифта, остановился, и она с шумом захлопнулась.

— Ага, так-так… Значит, ваша знаменитая и до сей поры не объясненная теория основана не более чем на случайных догадках?

— Сделайте одолжение, — сердито произнес Хатауэй, — избавьте меня от оскорбительных замечаний. Моя теория основывается на других — других! — фотографиях поездки миссис Ферье в Германию. Если бы вы слушали меня много лет назад в Клубе расследования убийств, то услышали бы об основной улике. Я и Брайану Иннесу о ней говорил.

Месье Обертен, несмотря на свой безупречный английский, заговорил неожиданно резко и гортанно:

— Будьте так любезны, сэр Джералд, назвать нам ее сейчас!

— Остановитесь! — вмешался доктор Фелл.

— Друг мой, — возразил Обертен, — но ведь всякому терпению существует предел!

— Остановитесь, говорю вам, — прорычал доктор Фелл, сощурив глаза. — Теперь я понял, что он имеет в виду, и это, возможно, расчистит почву у нас под ногами. — Некоторое время доктор стоял, не открывая глаз. — А теперь — второй, не менее важный вопрос, — он взглянул на Филипа Ферье, — и задам я его вам. Я настаиваю, я прошу вас крайне тщательно обдумать его.

Филип, стоявший с опущенной головой, слегка кивнул. Весь вид этого совершенно безупречного молодого человека, в безупречном пиджаке и безупречно отутюженных брюках, с безупречно накрахмаленным воротничком, был глубоко трагичным. С ним плохо обошлись, и он понимал это. Он сделал все, что мог, но этого оказалось недостаточно. И вот теперь твердо и решительно стремился понять происходящее.

— Послушайте! — произнес он. — Вы знаете, каким образом убили Еву?

— Да, — ответил доктор Фелл, переглянувшись с месье Обертеном. — У нас есть все основания предполагать, что знаем.

— Я ни в коем случае не уклоняюсь от ответа на ваш вопрос, — горячо продолжал Филип. — С тех пор как я вернулся из банка, мне пришлось ответить на целую их вереницу. Так вот что я думаю: из того, что вы оба говорили (и это, похоже, не секрет), следует, что Ева либо покончила с собой, либо была отравлена ядом?

— Верно, молодой человек, — подтвердил месье Обертен. — Мы почти уверены, что это был яд.

— Ага! — пробормотал сэр Джералд Хатауэй.

— То есть все это должно было произойти во время завтрака…

— Или до завтрака, — вставил доктор Фелл.

— Так… «или до завтрака»! Вы говорите, что докопались до сути дела, — закричал Филип, — а сами утверждаете, что ее отравили либо во время завтрака, либо до него?

— В каком-то смысле, — спокойно согласился доктор Фелл, — это абсолютная правда.

— Но этого не могло быть. Это же полная чушь! Ева не завтракала. Она всегда сидела за столом во время завтрака, иногда могла выпить кофе с булочкой, но сегодня утром ничего не ела.

— В данном конкретном случае, — заметил доктор Фелл, — речь не идет о завтраке в привычном смысле.