Серый гнал машину в центр, женщина курила, роняя пепел на круглые коленки, нахально торчавшие из распахнутого плаща и сбившейся короткой юбки. Она удивительно бистро пришла в себя.

– Ну, привет тебе, – задорно сказала она, загасив сигарету.

Ему почудилось вдруг, что и голос ее он когда-то, очень давно, слышал. И этот голос когда-то, очень давно, тревожно волновал его маленькое сердце.

– Ловко у тебя получилось. Ты не артист?

Серый возмущенно покрутил головой.

– Но из крутых, да?

– Вроде того…

– На кого же ты работаешь?

– На себя, стало быть. Волк-одиночка. Рыщу мо дорогам и гостиницам. Похищаю красивых женщин. Отбиваю добычу. Либо наоборот. Что сути не меняет.

– Ты врешь, все, я чувствую.

– Конечно, вру, – легко согласился Серым. – А кто не врет женщинам? Я тебя еще вчера, в гостинице срисовал, И с дружками все подстроил. Чтоб неотразимо представиться, без осечки. Сейчас доставлю тебя в номер, вернусь за ребятами, и мы к тебе завалимся. Погудим малость, а потом я…

– Вот так вот? – Она взялась за ручку дверцы, – Тогда – привет тебе! Притормози.

– Сиди, – усмехнулся Серый. – Привезу в отель, а там как знаешь. – Вздохнул: – Мне чужого не надо. Своего добра девать некуда.

К подъезду гостиницы он соваться не стал, остановил машину в сторонке, под кронами лип – светиться номерами теперь не стоит.

Выходя из машины, женщина бросила:

– Меня зовут Лариса. Гридина.

– Леня, – ответил он, снимая щетки. – Фамилию все равно не запомнишь.

– Ну, Леня так Леня. Чего не бывает, – загадочно согласилась она. – Часов в десять сделай столик в ресторане. Надо же тебя отблагодарить.

– Тогда лучше поужинаем в номере.

– Вообще-то мне наглецы нравятся, с ними проще. Но тебе это не идет, – сказала Лариса, запахивая плащ. – Сволочи, какие пуговицы оборвали! Привет тебе.

Дожидаясь Ларису, я с удовольствием выпил, покурил и даже сплясал с какой-то юной начинающей путаной, накрашенной до ушей и в стоптанных туфлях – наверняка девица сбежала с молочной фермы ближайшей деревеньки. Она на мне повисла, как хомут на плетне, я еле от нее отделался, сославшись на плохое здоровье. Что уж она подумала – не знаю, но живо шарахнулась и даже смотреть в мою сторону боялась.

Лариса, как я и рассчитывал, пришла не одна. Ее сопровождал поживой мужичок – крепкий, добротный, уверенный, но с тревожным блеском в глазах.

– Гридин, – назвался он, протягивая сильную широкую ладонь. – Отец этой шалавы.

Официант принес еще один прибор и еще одну бутылку.

Гридин, тяжело хлопая меня по плечу, называя «сынком», горячо, трогательно и утомительно долго благодарил за спасение чести, а может быть, и жизни его единственной дочери. Сетовал, что в наше время таких молодых людей почти не осталось и что он постоянно тревожится за Ларку.

– А ты, батя, возьми его на службу, в мою охрану, – посоветовала Лариса, болтая соломинкой в фужере. – Он здорово дерется. Положи ему оклад в «зеленых» и аккордно в рублях – за каждую вражескую челюсть.

– Ларка, не хами, – нежно осадил ее Гридин. – И юбку одерни – заголилась до пупка.

– Батя, не мешай Ленечке – видишь, как он на мои коленки уставился. Надо же отплатить человеку добром.

Гридин повертел шеей в тесном воротничке.