Очень скоро я это «попомнил» — через год уже возникла «Земля и воля», вобравшая в себя за короткий срок более трех тысяч человек, и не слишком долго уже оставалось до первого покушения на царя — выстрела Дмитрия Каракозова. Перед покушением он написал прощальное письмо, не рассчитывая остаться в живых, письмо начиналось словами: «Грустно, тяжко мне стало, что погибает мой любимый народ...». Каракозов учился в Казанском и Московском университетах, недоучился из-за отсутствия средств, но по грамотному состоянию своему мог иметь не бедный отнюдь чиновный заработок. А дальше-больше — как снежный, именно, ком, и верховная власть будет видеть в том лишь испорченность нравов и некий крайний исключительный в обществе случай, не понимая своей несостоятельности и того хорошего в людях качества, что страдать они могут не единственно за себя самих.

Попрощавшись с Казанцевым, я отправился на купальни у Воробьевых гор, где вода много чище прочих московских мест, и где мы с дядей договорились встретиться после полудня.

Ах, как хороши Воробьевы горы плотно поросшие зеленью, вода прозрачная у песчаного берега ласково принимает ноги, потом всё тело, — хочется бесконечно лежать в ней, глядя в синее небо.

Я, вернувшись домой, чувствовал себя расслабленным совсем, не было ни к чему желаний, кроме покоя.

Однако же подступало время ехать к Сашке Гагарину.

Жил он на Поварской — самой аристократичной еще с Екатерининских времен улице Москвы — в родительском доме-усадьбе, родители выделили ему крыло с отдельным подъездом, так что обретался Сашка вполне независимо.

В восемь часов вечера слуга открыл мне дверь и сразу почти оказался я в объятиях своего приятеля.

К удивлению, вернулся он из Парижа совсем без следов гулянки: подтянутый, морда — с хорошим цветом лица.

— Я, знаешь, крепкого там ни грамма, только Бордо разных сортов, и сесть закусить там можно на каждом шагу. К улиткам пристрастился, представь. А сколько сы-ров! Хотел все перепробовать, ан не вышло. И Лувр! Серж, в Лувр надо сходить раз десять, а то и поболе.

Стол был нам уже приготовлен, с двумя бутылками привезенного вина; одно, объяснил Сашка, светло-красное — розовое почти; на уборке его винограда, растущего на своем специальном склоне, работают молодые девушки, среди них поощряются шутки и смех; другое — темно-красное, на уборке там работают семейные женщины, имеющие детей, обстановка работы — тихая и спокойная.

— Да, брат, обстоятельно люди к делам подходят. Попробуем сначала розового вина.

Я, сделав глоток, подержал чуть вино во рту... букет показался мне сочным и, правда, немного игривым.

Понемногу допили бокалы.

— И что я тебе расскажу, Сережа, вообрази — меня познакомили с Жоржем Дантесом.

— С самим Дантесом?

— Это такая громада! Получил пожизненного сенатора, один из лучших политических ораторов Франции. А когда знакомили нас, он сделал легкий поклон и не стал протягивать руку. Я потом очень оценил, не знаю, право, как руку пожать, которая Пушкина убивала. Ты как поступил бы?

— Ой, Саша, не знаю... нет, все-таки я б пожал. Нельзя обижать человека, если он с открытой душой. И не знаем мы, что двадцать с лишним лет в душе этой творилось.

— Верно, не знаем. Да и сам Александр Сергеевич не безупречен, мягко сказать. К тому же, отец говорил, в последние год-полтора он пить начал — раньше пары стаканов шампанского за вечер ему хватало, а тут стал серьезно закладывать. — Сашка махнул рукой: — А, бог им обоим судья, сейчас другую интересную вещь тебе расскажу.

Мы выпили еще «игривого», поели слегка, а затем я услышал весьма любопытное.

— На второй день, как приехал, — прожевывая начал Сашка, — отправился я к графине де Сегюр от отца письмо передать и от себя почтение засвидетельствовать.