Впечатления большого это, однако, не произвело.

— Я о карьерном его восхождении знаю, конечно, — сообщил дядя. —Да, не шуточки — подняться так из положения высланного из России небогатого очень поручика. Только скажу тебе по секрету, по секрету, Серж, я серьезно.

— В могилу с собой унесу.

— Не надо так страшно. Тут приезжал из Парижа наш посол граф Киселев Павел Дмитриевич...

— Я с ним встретился случайно в Донском монастыре.

— А, а мне довелось побеседовать. И сообщил он, что господин Дантес является ценнейшим осведомителем нашего посольства, говорил — что-то в нем сидит вроде долга перед Россией.

Неожиданная эта новость снова привела меня к мысли, что мало мы знаем о человеке, хотя вот часто судим о нем уверенно слишком.

Путь карьерный Дантеса вверх продолжится, через пару лет он станет кавалером, а затем командором Ордена почетного легиона, что не помешает ему продолжать работать на Россию. Впрочем, он не выдавал особых секретов Франции, главное его внимание было сосредоточено на русских, проживавших во Франции и Швейцарии, на тех из них, кто связан был с революционным движением. Уроженец Эльзаса, начавший там карьеру мэром города Сульца, Дантес имел агентуру в близкой Швейцарии и даже исхитрился получить сведения от местных анархистов о готовящемся очередном покушении на Александра II, которое стало уже и последним. Посольство переправило донесение срочным порядком, однако сам Государь не уделил ему большого слишком внимания — и этому есть одно очень странное, но единственное до сих пор объяснение. Роду Романовых были даны предсказания еще в конце XVIII века монахом Авелем, хотя то, что должно случиться после царствования Александра I, пытались держать в секрете. Александру II указано было о гибели на седьмом покушении. Император, поэтому, после промаха первой бомбы, взорвавшейся перед каретой, вышел из нее невредимый, полагая, согласно гаданью, что на шестом-неудачном всё и закончено. Однако не учел он, что седьмое окажется сразу же за шестым — новая бомба смертельно его ранила. Предупреждение Дантеса и расценил Император как предупреждение о шестом нестрашном для него покушении и нисколько не взволновался.

Однако от судьбы самого Дантеса уйти не так-то легко — отчего, например, при полном уже материальном благополучии работал он, не без риска себе, во благо России?

Имел наполовину русских детей, и память возвращала в Северную Пальмиру, где был он обласкан обществом и троном?

Вина за Пушкина?.. Не сразу узнали в России, как горько Дантесу в итоге пришлось расплатиться: дочь младшая, до гениальности одаренная, выучившая отменно русский язык, возненавидела отца за убийство великого поэта, с ненавистью говорила ему о том, а кончилось всё ее сумасшествием. Многие наши злобные языки повторяли, что «Божья кара», немногие — и среди них Достоевский — возмущались пошлости этой и спрашивали: «А ей-то за что?». Только Достоевский спрашивал не у людей, а у Бога; за что кара невинному? — с этим вопросом пришел он в литературу, с ним он писал и мучился, не ответил, но оставил людям навеки свои мученья.

Около шести вечера, утомленные даже многим солнцем, водой и воздухом, заявились мы в кабинет Казанцева; генерал, взглянув, произнес коротко:

— М-да, завидую.

Однако сообщил тут же с довольной улыбкой, что и ему на сегодняшний день грех жаловаться.

Мы уселись, а он приступил к рассказу:

— От слуги адвоката узнал я только, что хозяин его часто отлучался вечерами из дома, но куда — тот не знает, и служит он недавно совсем, так что доверенным лицом хозяина быть не может. Но позавчера еще обратился я к кое-кому из среды дельцов финансовых и любопытные мне сообщили детали: младший по банку партнер покойного — гимназический приятель нашего адвоката.