Набираюсь силы и ёрничаю:

— Да уж, надеялся — при лучших произойдет обстоятельствах.

— Сын, не суди строго, дай слово сказать.

— Да говорите.

— Пока ты в Вероне науки изучал...

— В Падуе.

— Ну хрень редьки... так вот, события у нас — надоело мне всё. Мать твоя надоела, а я ей тоже.

— Понятное дело, если каждый день глаза наливать.

— Не поэтому, сын. Всему срок свой выходит. К тому же девушка у меня завелась из простой купеческой семьи.

Что мне делать, как не включаться в игру?

— И как же теперь эта девушка?

— Не тужи, я ей нормально оставил. А мамаша твоя и твой дядька интимный интерес взаимно проявлять начали.

— Тьфу, батя, вы бы при людях хоть постыдились чуть-чуть.

— Жизнь, сынок, у нее разные стороны. В общем, решил — выпью на сократовский манер цикуты и положу всему бордельеру конец.

— А государством управлять?

— Да ты вспомни: пока мы с тобой по Англиям-Франциям на рыцарские турниры, пока с Генрихом VIII нажирались элем...

— Это вы с ним элем нажирались! — не выдержал я компромата.

— Вот. Дядька тут всё хозяйство тащил: с рыбаками, купцами, таможней. Умница он, трудяга. В общем, хватанул я этой цикуты... видно с перебором, потому что пронесло сперва сильно, но потом ка-ак заснул...

Сашка зевнул во всю пасть и машинально полез рукой за коньячной фляжкой.

— Батя!

— Ах да. Молодец твой дядька, он и за Полонием присматривал, глянь — всё королевское серебро на месте.

— А вот и не всё! — съядовитничал я.

— Ну, малую мзду каждый должен иметь.

— Это что же вы за государство выстроили, где кроме законных доходов еще каждый мзду должен иметь?

Сашка жестом гоголевского городничего показал на зрителей:

— Сынок, ну с кем живем!

Публике эта оскорбительная шутка пришлась, однако, по вкусу, и стали громко смеяться.

И тут громко в миноре зазвучала траурным маршем донельзя знакомая музыка... через несколько секунд она транспонировалась в мажор и стала обретать веселенький темп, а скоро все уже пели Gaudeamus: Viva Academia, viva professore!..

Публику стали обносить вином, мужчин просили расставлять стулья поближе к стенам для пространства для танцев.

На сцену вышли артисты, понявшие уже, что хохма состоялась и спектакля не будет.

Я сразу ушел разгримироваться, и вон из театра.

Вечером написал Сашке письмо: либо он оставляет режиссерское кресло, либо я оставляю театр. Но отправить уже не смог: Сашка ночным поездом укатил на две недели в Париж, сообщив всем, что там ему веселее пьется.

Конфликт, конечно, затерся, и был затем второй «Гамлет» — история совсем другая, и позже будет рассказана.

Следующим вечером мы ужинали у графа Строганова, с еще несколькими гостями, но круг приглашенных был маленьким. Присутствовал, в том числе, генерал-майор Александр Васильевич Трубецкой. Было ему уже близко к пятидесяти, но вид имел моложавый и привлекательный. Все знали о нем две главные вещи: Трубецкой был ближайшим другом Дантеса и платоническим возлюбленным, какое-то время назад, супруги Николая I Императрицы Александры Федоровны (дочь Прусского короля Вильгельма III Шарлотта). «Платонизм» был следствием двух причин: категорическим запретом врачей Императрице вести интимную жизнь после семи рожденных детей и двух выкидышей и (!) личным контролем за неприближение к ней самого Николая I. Список на танцы с Императрицей составлял он сам.

Жена Александра I Елизавета была ангелически красива, были другие красавицы, но Александра Федоровна превосходила всё возможное. Именно ее Жуковский провозгласил: «Гением чистой красоты», фраза была всего лишь повторена, по другому поводу, Пушкиным.