Деньги я сложила в очередной пакет из универсама — сверток получился толстеньким, как юбилейный подарок. Тут мне пришло в голову забрать с собой любимую книгу Сашеньки: смугло-желтый томик сонетов стоял на обычном месте, словно ожидая знакомых рук. Я открыла книгу и на лету поймала конверт. Подписан «Ругаевой А.Е.».

Аглае Евгеньевне. Или Александре Евгеньевне? Из двух возможных адресатов в живых остался один, и я разорвала правый бочок конверта. Вновь Сашенькин почерк, в углу — дата: вечер накануне похорон Лапочкина.

Глашка!

Я знаю, что ты заберешь моего Шекспира, поэтому и оставляю в нем письмо. Жаль, что ты не смогла понять огромную радость, которую дает людям «Космея». Знай, я ухожу из этой гадкой жизни в другую и лучшую. Жаль всех вас оставлять в юдоли скорби: как противен ваш мир, как предсказуемо проходят мелкие и скучные жизни… Ты никогда не представляла себе свою старость и смерть? Свою, Глаша, а не чужую.

Есть две вещи, о которых я должна рассказать тебе, прежде чем попрощаться надолго. Отнесись к ним, пожалуйста, всерьез, без дурацких своих шуточек.

Первое.

Алеша в последние месяцы занялся не своими делами, он начал общаться с темными силами: поверь, я знаю, о чем говорю. Его новые партнеры затеяли чуть не религиозную революцию, деталей я не знаю. Даже если он рассказывал мне что-то, я не всегда могла его услышать. Я почти все время отдавала Орбите и не всегда присутствовала в физическом теле.

У Алеши были громадные долги. Его счета в Цюрихе и Люксембурге арестованы — на них можете не рассчитывать. Через полгода максимум ему пришлось бы скрываться от кредиторов. Он получил от новых партнеров большую сумму — и решил хранить ее дома, в книгах. Самые дурацкие книги, на верхних полках. Это все, что у нас есть, и я прошу тебя отдать эти деньги Марианне Степановне: обязательно сделай так, Глаша, это моя воля.

Второе.

Я хочу, чтобы Петр рос под присмотром Марианны Степановны. Я настаиваю, чтобы ты предъявляла ей ребенка при первом же требовании. Глаша, я оставила его тебе только потому, что мама делает куда более важное дело, но я надеюсь, что и ты однажды поймешь: «Космея» — это наше общее счастье. Марианна Степановна сказала, что у Петра — большое будущее, я прошу тебя, Глаша, сделай, как я говорю.

Вот и все, пожелай мне легкой дороги!

Сашенька!

Как я рада, что со всем этим покончено — навсегда!

Я вновь свернула листок и вложила его в разорванный конверт — на нем были наклеены марки авиапочты. Мне совсем не хотелось, чтобы Петрушку ждало такое же «большое будущее», какое выпало на долю его матери. Прости меня, Сашенька…

Дверной звонок врезался в мои мысли, и, все еще во власти письма, я побрела в прихожую. На вешалке проветривалась Сашенькина шубка, прижатая Алешиным пуховиком: от правого рукава сильно пахло табаком.

Через «глазок» я увидела Антиноя Зубова.

Я распахнула дверь, уверенная, что депутат сожмет меня в объятиях и будет целовать прямо в прихожей — такими нетерпеливыми поцелуями, когда от скорости и страсти зубы стучат, соприкасаясь… Но Антиной Николаевич только лишь потрепал меня за плечо — большей частью, чтобы привести в чувство. От него пахло сладкими цветами — знакомый одеколон, почти женский запах, когда б не ядовитая капелька горечи.

— Почему ты не рассказывала мне о своем родстве с Лапочкиным? — укоризненно спросил Зубов. — Впрочем, я сам все давно знал.

Мой гость пренебрежительно оглядывался по сторонам:

— Да, это вам не терем Батыра Темирбаева, видать, дела у Алеши вправду не ладились.