Завещания у сестры не имелось, а вот Лапочкин свое составил. Квартиру, автомобиль «БМВ», банковские счета в Люксембурге и Цюрихе Алеша завещал жене Александре и сыну Петру. На книжные тайники документ даже не намекал.

Носастая матерая юристка долго крутила листы завещания: мне казалось, она хочет свернуть из них самолетик, да и выпустить на волю из открытого окна. Наконец юристка разлепила губы и молвила, что я становлюсь официальной Петрушкиной опекуншей, а также распорядительницей унаследованного ребенком имущества. «Имейте в виду, гражданочка, после таких людей остаются приличные долги», — предупредила юристка, выцарапывая из пачки сигарету.

Встречаться с юристкой мне пришлось едва ли не сразу после похорон — мама опасалась претензий со стороны Лидии Михайловны и всячески торопила оформление наследства. Это была рядовая инерция — мама подталкивала меня, а маму, в свою очередь, толкала Бугрова, желавшая угоститься наследным пирогом. Увы, мадам была беспредельно жадной и дурела от близости чужих денег так, как форель дуреет от запаха красной икры.

Что до Алешиной мамы, то она не выказала никаких дурных качеств. По завещанию Лапочкина ей отходила немаленькая сумма денег, а я, поразмыслив, отдала ей «БМВ». Петрушке автомобиль был покамест ни к чему, я же никогда в жизни не поменяю беззаботное пассажирское кресло на каторгу за рулем. Единственное, с чем заспорила Лидия Михайловна, — это с Сашенькиным желанием развеяться по воздуху.

— Я понимаю, мы должны уважить смертную волю. — Она выдавала каждое слово, как мелкую монету в кассе. — Но если они в жизни лежали вместе, пусть и после будут рядом. — Лидия Михайловна расплакалась: — Куда же, Глаша, я буду к ней приходить? И так схоронили неотпетую!

Я крепко обняла эту чужую тетку.

…Рядышком с Алешиной могилой вырыли еще одну яму: туда легла урна, и ее быстро, словно стыдясь, закидали землей — мама почти не плакала, и только Лидия Михайловна старалась за обеих. Я держала ее под руку, Лидия Михайловна сильно вспотела, и ладони мои долго пахли ее потом.

Как в крематории, я опасалась увидеть среди скорбящих Кабановича. Про самоубийство Сашеньки в Николаевске знали многие: в телевизионных «Новостях» проходили сюжеты о «трагической гибели вдовы бизнесмена». К счастью, Кабановича на кладбище не было, как не было и Бугровой.

Валера привычно развез нас по домам, и Лидия Михайловна громко зазывала его на поминки.

Петрушку я перевезла в родительскую квартиру — мне тягостно было жить в доме, где умерла Сашенька. Я собирала нехитрый скарбик малыша и одновременно с этим паковала Сашенькины наряды в большие пакеты с логотипом универсама «Николаевский» — нашла в кухне целую пачку.

Я не понимала маминого стремления поскорее рассортировать и раздать все вещи, что остались после Лапочкиных. По мне, пусть бы они лежали тихонечко в шкафу, никому они, видит Бог, не мешали. Лидия Михайловна предложила сдать эту квартиру знакомым, и я не была против. Главное, что мне надо было унести отсюда до воцарения новых хозяев, — это содержимое книг, составленных на верхние полки. Плотных, зернистых купюр насчиталось прилично — пятьдесят тысяч долларов. Я не думала, что узнаю однажды историю этих денег, зато не сомневалась, кому они будут принадлежать. Они Петрушкины, и точка. Конечно, я не стану вкладывать эти мятные бумаги с овальным, словно на могильный памятник, портретом в сомнительные финансовые пирамиды. Я не буду рисковать наследством сына.

Сын? Слово впервые пришло мне в голову тем днем, в квартире Лапочкиных — оно сладко кольнуло меня изнутри. Я не собиралась хитрить с мальчиком, и когда он вырастет, то обязательно узнает о Сашеньке и Алеше.