Артем знал за собой склонность к мистике, он во всем и слишком часто пытался разглядеть скрытый смысл или предзнаменование, он чаще других считал искушением вполне обычные события, а уж теперь его растравленная душа окончательно сорвалась с места. В том своем состоянии он больше навредить мог, чем помочь, и потому сдерживал себя, стреноживал как мог. Служить он, впрочем, стал совсем иначе, опасаясь любой небрежности будто самого серьезного преступления.

Отца Евгения в те дни не было, он вместе с владыкой уехал в область, и Артему досталась немаленькая нагрузка. Вот почему выбраться в Успенский монастырь он сумел только на второй седмице Великого поста. Пока ехал в заледенелом трамвае, думал еще об одном своем долге — перед Аглаей, девушкой, которая работала вместе с Верой. Он не решался сказать ей, кто таков есть, и не знал, что она так трогательно станет искать с ним общения; чаще бывало, когда люди, проявившие интерес к церкви, тормозили на одном-единственном разговоре.

…Вера так подробно описала визитера из монастыря, что Артем без всяких раздумий шагнул в сторону коренастого бар-сучка, который старательно тушил прогоревшие свечи. Илья Андреевич оторопел, услышав свое собственное имя от Артема, но послушно отправился за ним следом. Говорили в церковном дворе, причем Илья Андреевич не думал понижать голос, даже когда мимо проходили люди.

— Я помочь хочу! — шлепал себя по груди Илья Андреевич и тут же начинал давиться затхлым кашлем, словно вызванным этим самым шлепком. — Что же это, батюшка все потерял, а не виноват в этом! И по телевизору показали того Алексея убитым, какая подлая история! Хотя вот журналы он зря жечь придумал, — неожиданно вымолвил Илья Андреевич и сощурился, разглядывая собственные ногти — бугристые и желтые.

Артем изумился такому повороту и чуть не спугнул прихожанина неосторожным вопросом. Он ведь уверен был, что речь идет о владыке, но Илья Андреевич снова заговорил о бывшем игумене, подчиняющим себе все его мысли.

— Он хотел выделиться перед владыкой и долго уговаривал его те статьи сжечь. Я почему знаю, я все время рядом был, до последнего… Они на меня даже внимания не обращали, будто на собаку! — похвалился Илья Андреевич.

С такими случаями яростной преданности Артем сталкивался и у себя в Сретенке. Одна бабуля просто по пятам ходила за Артемом, ее, честное слово, только в алтаре с ним не было — уж так старалась угодить… Илья Андреевич оказался того же роду-племени, готовый прикопать собственную личность, чтобы все остальное посвятить дорогому духовнику. Нужен ли такой духовник, снова спрашивал себя Артем, пока Илья Андреевич бессвязно, но старательно воспевал нетленные добродетели игумена.

— Так вы говорите, это игумен Гурий придумал сжигать статьи? — в лоб спросил Артем.

— Он и сжигал, — был простодушный ответ. — Просто все позабыли, кроме владыки, а он не оправдался. Все считали, будто это владыка так решил, но это отца-настоятеля была идея — он специальные бумаги писал, просил разрешения. И владыка написал вроде ему, что не возражает, только ответа этого никто не видел.

«Зато все видели последствия, — ужаснулся про себя Артем, — теперь не только в Николаевске, по всей России знают о самодурстве нашего епископа». И сам Артем, служивший бок о бок с близкими владыке отцами, сам будучи близок ему, послушно принял в себя сплетню, даже не задумался, а так ли все было на самом деле?

Илья Андреевич продолжал рассказывать Артему перипетии игуменского падения, но эту часть священник подробно знал от Веры — и потому довольно быстро попрощался. Впрочем, Илья Андреевич прощаться не желал и шел за Артемом до самых ворот.