Артем неуклюже пытался сменить тему:

— Петрушка похож на маму или на отца?

— Пока не видно, — уклончиво сказала я.

— Кем был его отец?

— Бизнесменом. Знаете, батюшка, о нем я и хотела рассказать. Крестины Петрушки — вещь важная, но это повод для встречи, а теперь будет причина.

Артем вздохнул глубоко, как будто его просил об этом врач с фонендоскопом.

Мы на два раза обошли немаленький парк. Заледеневшее от долгой зимы озеро медленно сдавалось на требовательную милость первого тепла: в эти дни начиналась весна, далекая от календарей — взбалмошная и своевольная.

Я примостила коляску между березами, картинно раскланивающимися в разные стороны. После зубовских откровений минула не одна неделя, но только теперь я решила довериться Артему.

— Вы не сердитесь, батюшка, полной правды я не открою, вам один человек дорог, мне — другой… Недавно я наводила порядок в квартире Сашеньки. Хотела взять на память ее книгу, сонеты Шекспира, а там было письмо. Сашенька уже оставила одну прощальную записку — фальшивку для отвода глаз. Подлинное письмо хранилось в Шекспире. Сашенька писала, что ее смерть — желательная и желанная часть самопознания, всего этого бреда, который космейцам подают в качестве высоких откровений. Бугрова фактически благословила ее самоубийство, якобы так она скорее избавится от сношенной оболочки и воспарит в небеса…

— Невежливо перебивать, но, может быть, ты покажешь мне это письмо?

— Его у меня нет. — Я глянула Артему в глаза, и он быстро спросил:

— Что же Сашенька… Что она писала дальше?

— Алеша был почти разорен. И в последние месяцы впрягся в некий проект, имевший отношение к церкви.

Отец Артемий встретил нас в крестилке, купель была наполнена теплой водой. Петрушка завороженно смотрел на горящие снопы свечей, а я крепко прижимала его к себе. Мне не дана вера с крещением, но пусть ее предадут моему сыну! Может быть, она парит в этом сладком воздухе или таится на дне купели, на кончиках пальцев серьезного Артема?

Я опасалась, что Петрушка начнет некрасиво капризничать во время крещения, но он так строго и внимательно следил за действиями священника, словно бы проверял их на тщательность: вдруг батюшка схалтурит?

— Пойдем-ка в алтарь, — как взрослому, сказал Артем Петрушке. Петрушка не возражал. Он крепко обнял Артема за шею и посмотрел на меня свысока.

Теперь я стала его крестной матерью — и, принимая в объятия тепленького мокрого мальчика, пыталась отыскать в себе новые чувства. А вместо этого вспомнила давние ожидания в притворе Сретенки: в парке за окнами чернели деревья, и пальцы помнили их кору. Над парком нависали дома, где была запечатана моя сумрачная юность, безжалостно залитая водкой и подожженная костром из тысяч сигарет.

— Аминь, — сказал отец Артемий.

Окрещенного Петрушку пришлось сдать на руки маме: она кричала вслед, чтобы я не думала задерживаться — сегодня в «Космее» важный тренинг.

Я не стала рассказывать маме о втором Сашенькином письме и сделала это ради Петрушки — иначе у Бугровой был бы на руках жирный козырь: воля покойной матери. Мама много раз заикалась о том, что Марианна Степановна давно не видела ребенка, но я рычала отказ. Увидев на гладенькой детской грудке крестик, мать раскричалась:

— Что ты натворила!

Я оставила ее в крике, и малыша тоже не в лучшем настроении — он не любил, когда я уходила.

…Вера пронеслась мимо, бросив на ходу:

— Новая волна! Почитай, я на столе оставила.

Там вправду была свалена целая куча читаных, вспухших газет, первые полосы украшены снимками Сергия.