Изменить размер шрифта - +
Какие-то пути оставались открытыми. Однако всеобщее образование и вера в прогресс — как и в то, что знание приносит чистую прибыль, — все это появилось в Европе только в двадцатом веке. Да и они теперь целью быть перестали.

— Почему?

— Так ведь дело-то это трудное. Люди не хотят тратить часы и часы на мартышкин труд — на запоминание дат, фактов и прочего. Задним числом мне кажется, что поворотный пункт пришелся на мое поколение. С той поры и поныне в Европе началась чистая убыль знания. Хотя различие между крестьянской общиной Ирана четырнадцатого столетия и современным Лондоном состоит в том, что ее жители время от времени сползали назад просто по причине скудости их ресурсов, а не отсутствия усилий. А у нас, в нынешней Англии, это следствие осознанного выбора. Мы предпочитаем знать по возможности меньше.

Дженни рассмеялась:

— Вы рассуждаете как динозавр. Засевший в пещере старик.

— Да, похоже. — И Габриэль рассмеялся тоже. — Вот представьте себе такого. В университете он хорошо знал свой основной предмет, в аспирантуре тоже, потом набрался профессиональных знаний. Однако от него ожидали, как чего-то само собой разумеющегося, еще и знания искусства, музыки, французских королей, досконального знания Библии. Музыку он мог и не любить, но Брамса от Мендельсона отличал по первым двенадцати тактам. И знал разницу между Тинторетто и Тицианом. Он мог оставаться равнодушным к обоим, однако объяснить эту разницу мог — просто потому, что от него этого ждали. Не исключено, что он жив и по сей день.

— Его можно было бы за деньги показывать, — сказала Дженни. — Прямо в пещере.

— Да, наверное. По-моему, все это было мечтанием, продлившимся, в сущности, лет пятьдесят. Со времени, когда всерьез заработало всеобщее образование, года с тысяча девятьсот двадцать пятого, и до времени, когда появились первые придерживавшие информацию учителя, — до семьдесят пятого. Да, пятидесятилетнее мечтание.

— Но так ли уж это важно? — спросила Дженни. — Во всяком случае, пока существуют люди, знающие подобные вещи. Всегда же где-нибудь да отыщется умник, который в них разбирается.

— Да. Может быть, и не важно. Однако, по-моему, все происходящее сейчас объясняется тем, что теперь и умники знают меньше, чем их предшественники, что нынешние новаторы и лидеры уже успели переделать мир по собственному подобию. Программы проверки правописания. Поисковые машины. Они перестроили нашу жизнь таким образом, что невежество больших неудобств уже не доставляет. И думаю, будут перестраивать и дальше, приспосабливая ее к чистой убыли знания.

— Хотя сами по себе все эти новинки устроены довольно умно. Так?

— Да. По-своему. Это извращенная форма естественного отбора. Эволюция могла бы отвергать тех, кто не способствует мутациям знания. Однако такие-то люди и изменяют нашу среду обитания, и потому она отбирает их, а тех, кто способствует мутациям — мутациям знания, — отвергает.

— По-моему, я за вами не поспеваю, — сказала Дженни. — Вы говорите об интернете?

— Отчасти. — Габриэль вздохнул. Наступила пауза — похоже, ему захотелось сменить тему. — Помните вашу интернетовскую игру?

— «Параллакс»?

— Ну да. Я хочу сказать… Нет, я понимаю, сделана она здорово. Но вам не кажется, что вы могли бы уделять больше внимания реальному миру?

— Именно потому вы и сказали тогда «ах, Дженни»?

— Я сожалею об этом. И все-таки — да, думаю, поэтому.

— И что же такое «реальный мир»?

— Другие люди.

— Ну хорошо, а вы? — спросила Дженни.

Быстрый переход