— Так ведь это погубит весь его банк!

— Предположительно. Вот, взгляните.

Вилс ввел в ноутбук название одного из крупных инвестиционных банков и повернул экран к бледному, испуганному Саймону Уэтерби. Кривая на экране шла вниз.

— И что же будет с инвесторами?

— Ради всего святого, Саймон. — Вилсу этот разговор уже начал надоедать. — Да банк всяких там инвесторов в гробу видал.

— Но почему они так поступают? — с дрожью в голосе спросил Уэтерби. — Они же наверняка понимают, что закончиться это может только катастрофой.

Вилс решил, что с него хватит. Он встал, подошел к креслу, в котором сидел Уэтерби. Склонился к нему и медленно произнес:

— Они поступают так потому, что могут себе это позволить. Потому что государство поддерживает их в этом. Они поступают так потому, Саймон, — сказал он и, крепко взяв Уэтерби за руку, помог ему подняться, — что они так поступают.

— Понимаю, — неуверенно произнес Уэтерби, которого Вилс уже подвел к двери.

На самом ее пороге Саймон Уэтерби немного пришел в себя и попытался завершить разговор достойным образом. Кашлянул, расправил плечи и сказал:

— Они поступают так потому, что они банкиры.

— Нет, — ответил Вилс, выталкивая его в перетопленный коридор, — они поступают так потому, что они — мудаки.

Для Шахлы Хаджиани вторник был еще одним днем из тех, когда она не могла ясно видеть мир, поскольку ее глаза застило то, что находилось прямо перед ней. Когда Шахла просыпалась и еще не успевала вспомнить, кто она, ей казалось посильным все — дневной свет, встречи с друзьями, работа, — и она ощущала в руках и ногах первое копошение надежды; однако секунду спустя все возвращалось: ей начинало казаться, что она летит головой вперед по узкому туннелю и не может оглянуться назад.

О господи, подумала Шахла, понимая, что опять ничего разглядеть не способна. Хасан. Она уже знала, что этот день будет сопровождаться мелкими недомоганиями: головной болью, которая настигнет ее к вечернему чаю, — и тогда ей понадобятся таблетки из углового магазина, — дрожью в руках, сыпью на внутренних сгибах локтей. Взятые по отдельности, эти неприятности не так уж страшны; ни одна из них и в сравнение не идет с непрерывной, судорожной болью, словно скручивающей живот; однако все вместе они служат напоминанием — ненужным, — поскольку забыть Шахла все равно ничего не смогла бы.

Господи, ну почему, думала Шахла, одеваясь, варя кофе, выходя из дома, — почему такое состояние души считается возвышенным или желанным? Чем столь уж привлекательна необходимость проживать день, оставаясь совершенно слепой к людям, глухой к новостям, о которых кричат выставленные в киосках газеты, зашоренной узостью тупика, в который ты зашла? Ах, Хасан, глупый мальчик. Эти ощущения именуют любовью, однако похожи они скорее на одиночное заключение. Даже Поль Элюар, тема ее докторской диссертации, каким бы радикальным и трезво мыслящим поэтом он ни был, и тот попал в это узилище, отчего и дал своей новаторской книге любовной лирики название «Град скорби»…

Усевшись на втором этаже автобуса, Шахла отбросила с лица длинные черные волосы и надела очки для чтения, предписанные ей для коррекции астигматизма. А, ладно. Хватит уже, сказала она себе; и губы ее задвигались, безмолвно произнося полные решимости слова. Утро она провела, роясь в библиотечных книгах, ланч — в университетской столовой, а предвечерние часы — на заседании «Французского общества», где рассказала о задуманной ею поездке в Верден. И никто, глядя на нее, веселую и деятельную, не догадался бы, полагала она, что голова ее занята совсем другим.